Генрих Перевощиков

Поклонись земле

7 глава

Перевод с удмуртского Ю. Галкина
Никитин долго не мог прийти в себя, было даже какое-то безразличие к тому, сеют или не сеют в Ягйыле, пашут или не пашут. Впрочем, и бригада была здесь небольшая, пашни гектаров пятьсот, так что особых опасений сев тут не вызывал. Никитин поехал по-над деревней и тут увидел трактор, который с натугой, стреляя густым дымом, тащил сцепку борон. То ли земля еще была сырая, но трактор вскоре и вовсе встал, и Никитин увидел, как крутятся, роя землю, колеса, а трактор оседает, заваливаясь набок. В другое время он не выдержал бы, пошел напрямик через вязкую пашню поглядеть, в чем дело, почему трактор увяз и как ему выбраться, а сейчас сидел на мотоцикле с праздным безразличием, глядел, как вылез из кабинки тракторист, как пошел к боронам, что-то начал там дергать, и вспоминал, усмехаясь: «Если,— говорит.— несчастную женщину пожалеешь…» Но что он такое там делает? — с тревогой подумал Никитин, когда услышал, как тракторист бьет молотком по шкворню. А, вон что, тут же догадался он, бороны отцепляет!..
И верно, отцепив пару борон, тракторист опять залез в кабину, густой дым выстрелил из трубы, трактор дернулся и выскочил на твердое. Ладно, все в порядке, сказал про себя Никитин с тем же легким праздны^ чувством и поехал дальше, в объезд деревни, к ферме — там было самое большое ягйыльское поле, где сегодня должны были сеять. Здесь он надеялся застать и Лукьянова, и здешнего бригадира Урсегова, но ни того, ни другого на месте не было. Однако то, что увидел, изумило его: по пашне, поднимая клубы пыли, катился трактор, а за ним моталась туда-сюда сеялка. Что такое? Что за дичь? Не спятил ли тракторист? И Никитин, оставив мотоцикл, побежал наперерез, грозя кулаком и отчаянно матюк’аясь. Трактор остановился. Дверца в кабине откинулась, высунулось опухшее, запачканное мазутом лицо Саньки, самого молодого из трактористов.
— А ну вылазь!—крикнул Никитин.
— О-о, Николай Степанович! — расплылся в широкой улыбке Санька.— Привет и самые лучшие…
Никитин подошел, выдернул его из кабины.
— Ты что делаешь? Ты зачем в таком виде на трактор залез?
— Ясно зачем — сеять, план выполнять,— с кривой ухмылкой отозвался Санька.— Посеем раньше прошлогоднего…
— Это так ты сеешь? Да ты посмотри, что натворил!..
— А что? Если не нравится, сейте сами, пожалуйста, милости просим, залезайте,— и он, вихляясь, отступил от трактора.
— Ты для меня сеешь, щенок?! Паразит ты несчастный, бесстыжие твои глаза! Ты для меня, спрашиваю, сеешь?
— А черт вас знает для кого! Вот забирайте свой трактор и все, конец, я в город уезжаю, хватит…
— Да перестань уж, угомонись, Санька,—сказал подошедший, должно быть от тракторной тележки с мешками, мужик с заросшим сивой щетиной лицом.— Что ты перечишь, правильно говорит председатель.
— Да ну вас всех!..
Говорить с ним было бесполезно, и Никитин обратился к мужику:
— А вы на сеялку поставлены?
— Ну… — неопределенно отозвался тот.
— Как же так вы сеете? Ну этот — молодой, но вы-то!
Ведь всю жизнь на земле, крестьянин, и вдруг такое отношение к самому святому крестьянскому делу — к севу!
Мужик молчал, потупившись.
— Где бригадир? — спросил Никитин.
С утра был,— ответил мужик, не поднимая головы,— а теперь не знай где.
— А Лукьянов был у вас сегодня?
— Лукьянов? — словно бы удивившись чему-то, сказал мужик.— Нет, не видал сегодня, не видал, врать не буду.
Санька между тем опять направился к трактору.
— Вот что, друг ситный, это ты оставь,— остановил его Никитин.— Дай-ка сюда ключи. Вот так. А теперь иди домой и проспись, а в семь часов придешь на правление, там и поговорим.
— Видал я ваше правление! — нагло ухмыльнулся Санька.— И на трактор ваш я больше не сяду, пускай стоит.
И засмеялся, подлец! Вот же паразит! Знает ведь, что некого больше в колхозе на трактор посадить, вот и смеется! Ну, сволочь!..
— Иди, топай, не доводи до греха,— сказал Никитин, вытирая платком пот со лба.— Не заплачем без тебя…
Санька, заплетаясь ногами, побрел к дороге.
Не заплачем… Конечно, не заплачем, но кто же на трактор сядет? Ну, Санька, как подвел—-в самый сев!.. Но что же делать? Еще раз мораль ему прочитать? Да он уж привык к этим моралям, не раз уже и Никитин говорил с ним — и стыдил, и по душам толковать пытался, и мать его Александру Спиридоновну — в пример ставил: герой ведь она у тебя, Александр, великая труженица, вон какой фермой руководит, передовая ферма в колхозе, в газете районной то и дело печатают: Сунцова— передовик, Сунцова — маяк, так ты бы, Саня, хоть постеснялся честное имя матери своей позорить. Нет, ничего не действует! Да мало того, что не действует, а точно наоборот: в другую сторону парня несет — вон ведь что отмочил!..
Да, Санька Сунцов просто-напросто оглушил Никитина. Он уж было духом воспрял: колхозники стали получать зарплату, а на севе еще и дополнительную оплату ввели, и соревнование организовали, и горячее питание, думалось: не будут пить люди, старательнее станут работать, и вот тебе на! Да ведь ради себя же, ради своего же блага! Нет, выходит, не нужно им это благо! Лучше попировать, лучше погулять сегодня, а завтра хоть трава не расти, наплевать на все! Как быть с ними, что делать?
— Что делать, Валентин Михайлович? — спрашивает в отчаянии у Михайлова.— И дополнительная зарплата, и горячее питание, а ты посмотри!..
— Да,— вздыхает Михайлов и начинает протирать очки.— Видимо, разъяснить как следует не можем, до сердца каждого дойти не умеем…
— Не знаю, Валентин Михайлович, как тут еще объяснять.
— А ты думал, вот так сразу! Деньги-то выдаем, а как пользоваться, видно, не научили. Нет, это дело нелегкое, еще много придется нам с тобой поработать, чтобы ключи ко всем сердцам подобрать, старые привычки искоренить. Но ты не отчаивайся, все хорошо будет, наладится жизнь!
2
На вечерний наряд люди собирались невесело, не было обычного в последнее время оживления, шуток, и даже любители подначек сидели сегодня хмурые. Кроме правленцев приглашены сегодня и те, кто раньше времени начал праздновать. И много таких насобирал председатель. Вот и лохматая голова Теплякова показалась. С непривычки к таким собраниям этот югдонский балагур тоже язык проглотил да забился в угол, за шкаф, притих. Судя по всему, заседать нынче придется до полуночи, вот тебе и праздник выйдет: завтра все добрые люди наденут новые рубахи да на демонстрацию с песней пойдут, а им ни свет ни заря опять по полям да фермам!..,
Никитин, точно угадывая эти мысли, поднял голову от своих бумажек, сказал:
— Начнем, пожалуй! Думаю, размусоливать нам особенно нечего, за полчаса управимся. Дело с севом обстоит у нас таким образом…
И коротко, сердито обо всем сообщил: в какой бригаде сколько посеяно, сколько вспахано. Оказалось, что только за счет Савватия воегуртская бригада успешно справляется с графиком, да тылошурцы идут на втором месте тоже благодаря лишь Дмитрию Ивановичу Суслову.
— Но вы спросите,— сказал вдруг Никитин,— а где же наши молодые трактористы и шофера? Где наша надежда? А она вот где! — и он кивнул на Теплякова за шкафом, потом нашел глазами ягйыльского бригадира, быстро взглянул на Лукьянова, без всякого, однако, выражения.— Вот мы попросим поделиться опытом по организации сева товарища Урсегова. Что скажешь, Яков Пантелеевич?
— А что я скажу,— буркнул Урсегов, едва взглянув на председателя.— Я Сунцова не угощал…
— Может, Николай Степанович, на сегодня простим? — плаксиво, желая вызвать сочувствие, сказал Вяткин.— Все-таки завтра праздник, с худым настроением праздник встречать…
— Хе, праздник! — выскочил Суронов.— А решение правления для чего принимали? Ведь решили же: в Майские праздники работать. Сказано — сделано! Если дашь волю, дак…
Кто-то засмеялся, Никитин тоже смотрел на Суронова с какой-то жалостной гримасой, как на глупого дитя, однако и не понимал в душе, чего же тут больше:’ или глупости, или хитрости, артистизма?
— А вообще-то оно, конешно, негоже отменять, если уж мы того… — замялся Вяткин, сконфузился и замолчал.
Вот всегда у него так: то туда, то сюда, то вашим, то нашим.
— Если дашь волю, дак они на шею сядут!—с негодованием сказал Суронов, чувствуя поддержку.
Вот и потолкуй с ними!..
— Раз человеческого, это, слова не понимают, крапивой их, это, крапивой,— неожиданно разошелся Суронов, и поскольку никто из начальства его не останавливал, то смешки, было раздавшиеся, смолкли.— Штраф, это, дать надо! Без штрафа впрок никакие увещевания не пойдут. А что, меня тоже, это, шпарьте как следует, Николай Степанович. Виноват. А как же, обязательно накажите. И вовсе, это, не хочу прятать свою голову, как гусь, под крыло. Мне, это, тоже рядом с Тепляковым сесть, Николай Степанович, ай тут остаться?
Никитин не сдержал улыбки и сказал, обращаясь к Михайлову:
— Валентин Михайлович, вот ты сетовал, что артистов у нас нет для агитбригады. Плохо, видно, искал, вот они, артисты. И с комическим уклоном. Возьми на заметку.
— На заметку, это… — Суронов смолк, словно обо что- то споткнулся.
И на сей раз почему-то никто не смеялся. Притихший Суронов медленно опустился на место, насупился, покраснел, и было видно, что мыслишка в его голове панически задергалась. И будто настигая ее, эту мыслишку, Никитин сказал:
— Будем считать, что предложение о крапиве принято. Или есть другие?
Других предложений не было.
— Ладно, если нет. Тогда и мои соображения послушайте. По правде сказать, шел я сюда с намерениями суровыми, что там—крапивой, и кнутом кое-кого хотелось бы угостить. Ну что это за хлеборобы, которые своими ногами хлеб в грязь втаптывают? Ладно, хлеборобы — это, может быть, и громко сказано. Но обыкновенная человеческая совесть-то должна бы, кажется, быть? В конце концов, деньги-то мы за что получаем? — за работу или за то, что выпиваем, опохмеляемся да в кроватях валяемся до полудня? Ну-ка скажи, Филипп Кириллович, за что получает деньги, например, бригадир? — обратился Никитин к главному бухгалтеру.
— За труд на благо колхоза,— сказал главбух.— За честную работу, за честное исполнение своих обязанностей.
— Слышали? Ну так я много говорить не буду. Мы тут посоветовались с парторгом и вносим такое предложение: всех бездельников сегодня оставить без оплаты, да и впредь так делать, а тем, кто работал, да работал хорошо, как вот Савватий Алексеевич в Воегурте и Дмитрий Иванович Суслов здесь, в Тылошуре, таким труженикам за сегодняшний день двойную оплату. Пусть это будет им колхозным подарком к празднику. Ну а бездельникам подарок, я думаю, тоже нужен: Валентин Михайлович обнародует их имена в нашей новой сатирической газете «Ежик». Так, Валентин Михайлович?
Михайлов согласно кивнул.
— Что, не видели еще «Ежика»? Ничего, скоро увидите. Может быть, кое-кому на его иголках будет не очень удобно лежать. А лучших тружеников — на красную доску— доску Почета. Кто за это предложение?
Одна за другой поднялись руки правленцев, а Суронов еще и захлопал, однако его никто не поддержал. Никитин, улыбнувшись, сказал:
— А чтобы Владимир Семенович за такую нашу мягкость не обиделся, поскольку он у нас бригадир да и коммунист, а с коммунистов, как он сам говорит, спрос особый, так вот, мы с Валентином Михайловичем предлагаем ему внести в колхозную кассу за сегодняшний прогул и плохую организацию труда на севе в своей бригаде, из-за чего произошли простои посевных агрегатов, двухнедельную зарплату. Ну а коммунисты с ним еще поговорят, я
думаю, это уже по линии правления. Как, Владимир Семенович?
— Хорошо, хорошо, Николай Степанович,— торопливо согласился Суронов.— Раз уж, это, провинился, так что же, я понимаю: воспитательные меры надо принимать.
— Тогда вопросов больше нет, поскольку все мы все понимаем. Да и время наше вышло.— Никитин взглянул на часы.— Ровно полчаса заседали…
з
Все, кажется, вышло на правлении согласно, и это Никитина утешало. Но и занозой сидело то, что Санька Сунцов на правление не пришел. Выйдя из конторы, Никитин, поколебавшись: домой ли идти или к Саньке,— направился к Сунцовым. В теплом вечернем воздухе уже гудели майские жуки, солнце, большое и красное, опускалось за сосновую рощу, и ободранный купол церкви тускло поблескивал в его лучах. Эта сосновая рощица с грачиными гнездами, полуразрушенное здание церкви опять, как и в тот, первый памятный осенний вечер, вызвала у Никитина странное чувство своего одиночества на этой огромной земле. Когда говоришь с людьми, хотя бы на правлении, или просто встретишься по дороге, или в поле, на ферме, этого чувства нет, наоборот, есть даже ощущение, что твоей воле, твоему разуму подчинена эта колхозная хозяйственная стихия, что она ждет твоего участия, как ждут доярки, чтобы пришел председатель и разобрался с возчиками, со скотниками, которые не ко времени запировали. Но стоит остаться одному, как тотчас вспоминается и сын Сашка, и жена Оля, и поднимется это проклятое чувство одиночества и беспомощности перед человеческой душой — Олиной ли, своей ли. И, может быть, то, что таких минут не так уж много, это чувство никак не может окрепнуть в Никитине, не может одолеть его жажду работы, его цель — поднять «Югдон»? Еще совсем недавно такой цели у него не было, и выбор Чубукова он искренне считал самым настоящим произволом, с которым трудно было смириться, но — «все мы солдаты», и тут, конечно, Чубуков прав, в сущности, оно так и есть. Все дело в том, что раз уж ты назвался солдатом, то нужно честно исполнить свой долг, вот и все, а что касается одиночества —• это, видимо, чувство временное, может быть, просто усталость. Вот пройдет сев, а там и Оля с Сашкой приедут, пойдет совсем другая жизнь, совсем другая!..
Хорошо, когда сам найдешь выход из мрачного настроения. И безнадежное, казалось бы, дело видится совсем иначе. И Санька Сунцов не кажется уже недоступным и непонятным, которому все нипочем: ни мать родная, ни судьба деревни, ни колхоз «Югдон», которому его отец отдал все свои силы в надежде, что его сын Санька… Впрочем, остановил себя Никитин, здесь легко впасть в другую— в бодрую — крайность.
Санька оказался дома, чему Никитин, прямо сказать, удивился: в клубе сегодня объявлен «вечер тайцев» и молодежь из всех деревень соберется там. Но Санька был дома, ни в какой клуб он не пошел, мало того, хотел даже завалиться спать: Никитин и захватил его в тот момент, когда он с одеялом и подушкой направлялся в амбар.
— Ты что же, в амбар переселяешься?
— Ну,— проворчал Санька,— в доме душно.
— А мать-то где? На ферме?
— Не знаю,— и пожал плечами: что, мол, пристаешь с глупыми вопросами?
— Да я к тебе пришел поговорить,— сказал Никитин.
— А чего со мной говорить, я все сказал.
— Но ты не был на правлении…
— А я и не говорил, что приду.
— Суровый ты, однако. Но я пришел с тобой поговорить не как председатель колхоза с трактористом, который плохо сделал свою работу, а просто как к человеку…
Санька усмехнулся:
— О чем говорить? О том, что моя мать — примерная труженица, а сын позорит ее доброе имя?
— Об этом тоже поговорить было бы можно, да я прежде хотел бы спросить тебя, Саня, вот о чем.
Санька насторожился.
— Ведь не таким же худым был раньше «Югдон», а? Ты ведь помнишь, наверное, ну, лет пять тому назад, например?
Санька пожал плечами и сказал:
— А, примерно такой же.
— В каком смысле?
Да каждое утро Вятки*н по деревне ходил, в окошки стучал — собирал людей на работу.
— Но сам-то колхоз был покрепче, наверное? Вот и урожай собирали — по четырнадцать центнеров ржи, я смотрел старые отчеты. И удои были какие — не в пример нынешним.
— Ну и что? — спросил Санька.— Урожай, удои,—Он махнул рукой.— Разве в этом дело…
— А в чем? — Никитина озадачил Санькин ответ.— Разве урожай и удои — это не основа всего?
Сунцов опять дернул плечом, и казалось, что он уже не
ответит, однако председатель ошибся.
— Не основа. Это второстепенное.
— Ну, я понимаю, понимаю,— обрадовался было Никитин. — Главное — это труд!
Санька усмехнулся, Никитин взял его за руку:
— Нет, ты подожди. Это интересно. Ты мне скажи!..
— А что, разве и так непонятно?
— Да я вот не понимаю: почему урожай и удои — второстепенное? А что же тогда главное?
— Главное! — Он на минуту задумался.— Я хочу жить нормально, по-человечески, вот что главное. Вам не я нужен, вам нужно только одно: чтобы трактор работал. А трактор не может без меня работать, у вас и проблемы.
— Ну что ты на меня обиделся?..
— Да не обиделся я на вас, с чего вы взяли.
Нет, не так и не об этом хотелось поговорить Николаю.
— Ох, Санька, может быть, ты и прав, но ты сам свою правду и обесценил: пьешь безо времени, обижаешься зря…
Санька промолчал, и это его молчание ободрило Никитина.
— Был бы отец живой, его бы не порадовало такое твое поведение. В том числе и отношение к работе. Как бы там ни было с трактором, но разве тебе не дорога твоя честь? Вот ты хочешь жить нормально, но разве может быть нормальная жизнь у человека, который не дорожит ни честью, ни памятью, ни судьбой своей родины?
Молча, угрюмо слушал Санька эти неожиданные для негр слова.
И будь ты на моем месте, а я вот, как ты сегодня, пьяный бы на тракторе мотался с сеялкой, что бы ты сделал?
— Я об этом не думал,— пробормотал Санька.
— А если подумать?
А что толку? — Санька отвернулся и замолчал: этот разговор ему был неинтересен.
— Ну ладно,— заключил Никитин,— иди ложись, как- нибудь в другой раз поговорим. Ложись, завтра рано вставать.
— А я не пойду завтра на сев, сказал ведь….
— Но, Саня, сам понимаешь… — Никитин растерялся:
он-то уже надеялся, что парень перевоспитался! — Без ножа режешь, Саня, ведь такое горячее время в колхозе, трактористов нет…
Я не буду больше работать в вашем колхозе.
— А где же будешь?
— Поеду в Ижевск.
— Вот так да!..
Санька сгреб подушку с одеялом и пошел к амбару, долговязый, нескладный, длинная, тонкая, совсем еще мальчишечья, шея, темная — то ли от загара весеннего, то ли просто давно не мыта.
Дверь амбарная за Санькой захлопнулась — только накладка железная с кольцом брякнула, а Никитин еще посидел на крылечке, чувствуя, как усталость медленно разливается по всему телу, как гудят и слабеют ноги, тяжелеют плечи. Нужно было подняться да идти домой, лечь спать —ведь завтра опять будет долгий весенний день, тот самый день, который кормит целый год…