Евгений Самсонов

Свет березовой рощи

Целый месяц мы колесили по юго-восточной части Татарии, показывая спектакли нефтяникам, геологам, колхозникам. Но основной нашей публикой, горячей, живой, непосредственной, были дети.
Нас трое—-артистов театра кукол: я и пара молодоженов. Играли мы спектакли прямо на буровых установках перед уставшими после вахты нефтяниками —покорителями земных недр, как принято писать о них в газетах. А впрочем, это определение не будет громким и дерзким, если проникнуть в суть их поистине героической профессии. Словно волшебники достигают они глубин земли и как герои легенд выпускают на волю голубой огонь, заставляя его служить людям.
Много удивительного увидели мы в нефтяном краю. Стальные великаны в пятьдесят метров высотой завораживают своей ажурной красотой. И там, на этой высоте, под самыми облаками, работают веселые молодые парни, верховые, как их называют. А как не удивиться, когда эту стройную ажурную красавицу тянут пять-шесть тракторов, и она плавно, не качнувшись, послушно плывет за ними, взбирается на возвышенное место и встает на самую вершину. Приходят к ней нефтяники и, как внимательные, заботливые ухажеры, начинают хлопотать возле нее, с нетерпением ожидая той чудесной минуты, когда из таинственных глубин вырвется освобожденная могучая энергия — нефтяной фонтан.
Какую только речь не услышишь здесь, возле вышек, из каких только краев не увидишь людей. Вместе с татарами работают опытные бакинские нефтяники, рядом с русским — украинец, рядом с удмуртом —бурят. И все они — покорители недр. Кукол наших, маленьких бесхитростных артистов, которые благодаря нам танцуют, плачут, смеются, удивляются, страдают, эти суровые люди, закаленные жарой и морозом, иссеченные дождями, обвеянные ветрами, встречают с неподдельной, прямо-таки детской радостью.
Мы проехали много селений. Гастроли закончили в молодом городе нефтяников. Третий день сижу я здесь, смотрю в окно, за которым льет бесконечный дождь, и жалею, что не уехал в Казань поездом вместе с молодоженами. «Вам в свадебное путешествие отправляться,— сказал я им на прощанье,— вот оно и начинается для вас с этого поезда. А мне, пожилому человеку, совсем не хочется на полке в вагоне валяться. Я попроще — в аэропорт и через сорок пять минут буду гулять в Казанском кремле».
На утро четвертого дня я проснулся от тишины. Не было за окном привычного шума дождя, угол гостиничного номера был залит щедрым солнечным светом. Соседей по номеру я не обнаружил, в коридоре — ни шагов, ни стука дверей. Выписавшись из гостиницы, я поспешил на автовокзал. В автобусе сидели застрявшие, как и я, пассажиры. Ко всем я уже присмотрелся, все они мне знакомы: высокая старуха в черном пальто с суровым неулыбчивым лицом; две студентки-хохотушки, они уже успели сбегать за мороженым и дружно поклевывают его в коротких паузах между смехом; улыбаясь, поглядывает на них хромой инженер с папкой из желтой кожи под мышкой и с палкой в правой руке; нетерпеливо ерзает молодой, с лихо подкрученными усами нефтяник в ярко-красной тенниске; агроном, спешащий на курорт, терпеливо уткнулся в толстенную книгу; рядом с ним человек, которого я в гос-тинице не видел, густая черная борода очень идет к его загорелому лицу. Я замечаю, как все украдкой изучают нового пассажира, Телосложением бог его не обидел: похож на одиноко растущий кряжистый дуб. Он невысок, широкоплеч, лицо обветрено, кожа как бронзовая окраска желудя. В ногах у него огромный, крепко набитый рюкзак.
Поизучав незнакомца, все обратились к окнам, с волнением поглядывая на облака, которые снова сгущались, неотвратимо закрывая долгожданное солнце. Лишь водитель автобуса Саша не обращает ни на что внимания. Лениво развалившись, сидит за рулем, изредка поглядывая на часы, готовый в нужный момент нажать на стартер. На голове у него боцманская фуражка, из-под пиджака выглядывает видавшая виды тельняшка, в руке яркая астра.
— Так что, Саша, будет сегодня самолет? —оторвавшись от книжки, спрашивает у водителя агроном.
— Это уж как Илья решит,— беззаботно отвечает тот.— Мне все равно кого возить: вас хоть десять раз, или каждый день новых.
— Это какой Илья? — настороженно спрашивает старуха в черном.
— Пророк,— Саша тычет в небо астрой, кладет ее перед собой, берет из ящичка кусок бархата и долго чистит и без того сияющие сапоги. Спускает голенища, собирает их как меха гармошки и, взяв цветок, снова разваливается на сидении. Мы знаем, он будет сидеть так, выдерживая время до секунды.
— Богохульник! — сердито ворчит старуха.— Пророок. Вот времечко-то — ни в бога, ни в черта не верят. Погодите, нашлет он на вас, окаянных….
— Ну, чего вы, бабка,— лениво отбивается водитель.— Может, не пророк, а Магомет. Бес их разберет. Только тучи-то, вон они, опять спускаются. Опять, стало быть, можете не улететь. Хотя бы помолились, что ль, своему богу.
И Саша, боясь получить ответную тираду, выходит на улицу. Он раз-другой прохаживается вокруг автобуса, бережно держа в руке нежную астру, и направляется к автовокзалу. Мы знаем, что сейчас должен подойти автобус от мелькомбината, на котором работает кондуктором золотокосая девчонка — Сашина зазноба. Вот он действительно показывается из-за поворота, катит мимо нас и останавливается возле киоска, в котором торгуют газированной водой. Неторопливость слетает с Саши как по мановению волшебной палочки. Он критически осматривает себя и, спрятав цветок за спину, спешит к автобусу с широкой улыбкой на лице.
— Любит, бес! — усмехается хромой инженер, одобрительно постукивая палкой.
— Ему-то веселье, а вот тут сиди,— не переставая нетерпеливо ерзать, роняет нефтяник и поясняет: — Меня ребята на буровой сегодня уже из Казани ждут, а я добраться туда не могу.
— Антихрист! — подхватывает старуха. — Им бы только гулять…
Привыкшие к ее ворчанию, пассажиры посматривают на облака, гадая, полетит самолет сегодня или опять «загорать». Между тем стрелки на часах, что висят на здании автовокзала, показывают десять. Саша возвращается, насвистывая веселую мелодию, садится в кабину и заводит двигатель.
Автобус тронулся. Все облегченно вздыхают, будто это не автобус, а самолет, который, разбежавшись, сейчас паднимет нас в воздух и понесет в большой, столь недоступный для нас город Казань. Нам улыбается продавщица из киоска с газированной водой, отдает честь молодой безусый милиционер, из окна своего автобуса машет косынкой девушка-кондуктор. Уплывают дома, автовокзал, люди. До свиданья, город сильных, смелых людей!
Аэродром находится от города километрах в десяти. По двум сторонам его раскинулась тенистая роща: с запада — березовая, с востока — дубовая. К опушке дубовой рощи приткнулась маленькая деревушка. На околице ее одиноко стоит ветряная мельница. Словно смертельно раненая птица, уронила она крылья и с грустью смотрит на виднеющиеся вдали городские дома. Она не работает, никому не нужна, только и осталось на ее долю смотреть и завидовать чужой жизни. Маленький аэропорт, расположенный под кронами могучих дубов, несмотря на свои скромные размеры, имеет все для того, чтобы пассажиры чувствовали себя здесь хорошо.
Начальник аэропорта, крупный, добродушный человек, встретив нас широкой улыбкой, сейчас смущается, опускает вниз глаза, будто виноват в том, что среди лета люди в течение нескольких дней не могут перелететь из города в город.
Мы знаем в маленьком аэропорту почти всех. Вот радистка, молоденькая девчушка, сестра водителя автобуса. Улыбаясь, она проходит по залу в свой кабинетик, прибирает его, потом бежит в рощу, рвет там цветы. Поставив их в банку с водой, широко распахивает окна и включает радиоприемник. С этого начинается ее рабочий день. Под окном радистки всегда собираются несколько молодых пассажиров, пытаются завязать с ней разговор. С милым удивлением она смотрит на кавалеров и, отбросив тоненькими пальчиками непокорные кудряшки со лба, строго, по-взрослому говорит: «Товарищи, вы мешаете мне работать!» Парни улыбаются и не собираются уходить. Тогда девушка начинает громко вызывать Игоря, который находится на другом аэродроме, где-то на берегах Камы. Вздохнув, кавалеры один за другим ретируются, а лукавая радистка между тем увлекается разговором со своим далеким коллегой.
— Двести сорок шесть. Двести сорок шесть. Я пятьсот седьмой. Я пятьсот седьмой. Прием! Игорек, привет! Ну, как у вас? Смотри-ка! А у нас «загорают» четвертый день.
Кто-то из парней решительно направляется к заветному местечку, но радистка сердито закрывает окно и задвигает шторы. Нет, никакой надежды у скучающих пассажиров здесь быть не может. Любит она своего Игоря, и об этом легко догадаться. Каждое утро она приходит на работу, как на свидание: в белоснежной кофточке, в модной удлиненной юбке, в туфлях на высоченных каблуках. Как лесной цветок, омытый утренней росой, привлекает она внимание хмурых пассажиров, утомленных долгим ожиданием, смягчает их сердца. Только Игорь, сидя на своем аэродроме, не догадывается о том, как любит его юная радистка. Наверное, он пытается уловить в ее голосе хотя бы какой-то намек на особые к себе чувства, но девушка тверда. Она не позволяет своей любви выходить в эфир, ведет разговор в шутливом, даже издевательском тоне.
— Женя, Женя! — кричит радист с Камы.— Почему не приехала в отпуск к нам? Ведь обещала. Я надеялся… Да, ты получила мою фотокарточку?
— Получила, Игорек, получила. Да вот беда — потеряла. У нас, понимаешь, ремонт дома… Искала, искала, так и не нашла,— вздыхает проказница, а сама посматривает на фотографию Игоря, стоящую на столе.
Этот разговор слышит шофер Саша. Он стоит у порога и, поймав испуганный взгляд сестры, которая быстро выключила рацию, начинает над ней посмеиваться:
— Давай, води его за нос! Погоди, найдет другую и на позывные твои отвечать не будет. Останешься в старых девах.
Женя выталкивает брата из комнаты, захлопывает дверь, сердито щелкает замком. Саша, улыбаясь, проходит через зал, выходит на улицу. Он направляется домой, в двухэтажный каменный дом, что стоит рядом со зданием аэропорта. Мы все знаем, что у Саши с Женей тяжело больна мать. Ее ударил паралич, и она не в состоянии самостоятельно двигаться. Через окно видно, как Саша поцеловал мать, подсел к ней, и они начали беседовать. Потом взял ее на руки, вынес во двор и, посадив в автобус, увез в березовую рощу. Нам кажется, мы отсюда видим, какой радостью светятся материнские глаза.
Мы снова сидим и ждем. Начальник аэропорта не может порадовать нас хорошими известиями.
Несмотря на то что дождь кончился и на небе только реденькие облака, вылета не давали. Где- то на трассе бушевали грозовые ливни.
Оставив вещи в комнате радистки, с которой у меня установились теплые, дружеские отношения, я отправился в дубовую рощу. Ко мне присоединился агроном, прихватив несколько бутылок пива из буфета. Долговязый, худощавый, с плащом, перекинутым через плечо, он вышагивает за мной, узловатыми пальцами-клешнями держа горлышки бутылок. На поляне, залитой солнечным светом, он расстелил свой штапельный плащ, расставил бутылки. Мы не успели сесть, как к нам подошел незнакомец, что ехал сегодня в автобусе. Сбросив рюкзак, он огладил большую черную бороду, посмотрел на небо:
— Как думаете, скоро улетим?
— Четвертый день думаем,— веселым голосом ответил агроном, протягивая незнакомцу бутылку пива.
— Вам далеко лететь? — полюбопытствовал я.
— Хочу посмотреть на мир. Из Якутии я. И семья там.— Мужчина уселся, наметанным глазом определив удобное место.— Из Якутска до Уфы летел самолетом. А сюда поездом. Отсюда в Москву надо попасть, по делам. Потом опять придется сюда заехать. Мараханов моя фамилия. Геолог я,— мужчина протянул руку мне, потом агроному.
Познакомились. Посидели молча. Геолог вынул из кармана трубку, закурил.
— Да-а, четвертый день сидим,— задумчиво протянул агроном.— Надо было поездом ехать. Ему хоть град, хоть шторм, все равно по расписанию выйдет и по расписанию придет.
— Не скажите,— не согласился геолог.— По расписанию он выйдет, а придет ли, это еще вопрос. Опаздывают сейчас поезда, и неизвестно, кто за это отвечать должен.
— Пусть бы н опоздал, все равно давно бы в Казани были. Правильно в народе говорят: поспешишь — людей насмешишь. Или еще: тише едешь — дальше будешь.
— Ага,— усмехнулся Мараханов,— от того места, куда едешь. Представляете, сколько бы я от Якутска до Уфы на поезде тащился. Если бы он был, конечно.
— Нет, нельзя отрываться от матушки Земли,— упрямо твердил свое агроном.— На землице спокойнее все-таки.
— Если так рассуждать, мы бы до сих пор в космос не вырвались.
— И хорошо. Погодите, еще наплачемся с этим космосом.
— Ну, знаете! — развел руками геолог.
Я хотел было вмешаться в разговор, но спор заглох, не успев разгореться. По-видимому, агроном понял, что хватил через край, а геолог отнес его раздражение на счет томительного ожидания самолета.
Целый день над аэродромом синеет чистое небо. Лишь изредка из-за леса выходит темная туча и, прогромыхав, уходит в сторону. А самолетов все нет. Саша привез уже мать домой, а мы все лежим, посматривая на голубое небо. Хорошо лежать под раскидистой березой, которая здесь, в дубовой роще, особенно красива. Зеленые ветви ее, словно струи мягкой воды, спускаются вниз до самой земли. Геолог Мараханов, беспрестанно посасывая трубку, собирается будто заговорить, но, вздохнув, замолкает. Агроном, внимательно глядя на то, как Саша бережно несет мать в дом на руках, говорит размягченным голосом:
— Хороший паренек! Сердцем красив!
Мараханов, тряхнув густой шевелюрой, басит в густую бороду:
— Давайте пройдемся по рощице. Все лучше, чем валяться здесь без дела. А если самолеты полетят, услышим по радио.
Мы медленно идем по роще. В дубраве тишина, только кузнечики лениво сверлят воздух. За рощей начинается ржаное поле. На границе с ним — квартальный столб с выжженным гербом. У подножия столба возвышается холмом муравейник. Во все стороны от него тянутся узенькие муравьиные дорожки. Они пустынны. Муравьи, напуганные трехдневным дождем, сидят в своих домиках, не веря в то, что пришла хорошая погода. Впрочем, может быть, они предчувствуют еще более затяжной дождь. В густой до пояса траве краснеет клубника. Когда кладешь ее в рот, она тает, оставляя приятную прохладу дождевых капель. Одежда наша от влажной травы быстро намокла. Агроном снял ботинки, закатал брюки до колен и полез в самую середину густого травостоя. Мара- ханов вложил в шляпу бумагу и стал собирать в нее клубнику. Всем стало весело. Если бы кто увидел нас со стороны, троих пожилых мужчин, наверняка принял бы за мальчишек, у которых столь жгуче желание полакомиться ягодой, что они полезли в мокрую высокую траву.
— Эх, не догадались ведро взять,— переживает геолог, глядя на аппетитную клубнику, горкой поднимающуюся в его шляпе.— У нас там больше брусника да черника. Ну и ягоды! Солнцем пахнут! — Мараханов подносит к носу клубнику, глубоко вдыхает и улыбается.
Мы направляемся в березовую рощу. Для этого надо пересечь ржаное поле. Тяжелые колосья бьют по груди, по лицу. От ветра поле колышется, будто мерно дышит полной грудью. Агроном уверенно идет впереди, идет, широко, привычно, как хозяин. Вот он нагнулся, что-то поднял. Подходим. В руках у него пушистый мягкий комочек. Это перепеленок. Налюбовавшись им, выпускаем птенца в густую рожь, в родную его стихию. Пусть побегает, наберется сил, вырастет, научится петь нехитрую свою песню.
В березовой роще светлее. Свет этот идет от белой коры, от бледно-зеленых листьев, от залитой солнцем поляны, что раскинулась в центре рощи. Поляна вся покрыта голубыми колокольчиками и белыми ромашками. По краям она оторочена желтыми головками пижмы. А цветы зверобоя переходят с поляны в рощу и разбегаются между деревьями. Из-под куста бересклета выпорхнул тетеревиный выводок. Чистый воздух заполнен ленивым шмелиным гудом. Тонконогие синие колокольчики мерно раскачиваются под тяжестью мохнатых шмелей, которые забираются в самую сердцевину цветка и деловито там возятся. Хороша, красива лесная поляна! Пораженные этой красотой, мы долго стоим без движения.
— Умирать буду — вспомню это мгновение! — тихо промолвил агроном.
— Поэт! — улыбнулся я.— Мне тоже что-то в таком духе сказать хотелось. Опередил ты меня.
— Каждый человек от рождения поэт,— задумчиво заговорил геолог. Сколько драгоценностей таит в себе человеческое сердце! Вот вы,— Мараханов повернулся к агроному,— сказали о шофере, какой он красивой души человек. А ведь таких много, только редко мы их замечаем, чаще проходим мимо, потому как в свои заботы, в свои мысли погружены. Встреча с такими людьми напоминает мне вот этот свет березовой рощи.
Мараханов замолчал, начал набивать табаком трубку. С заполошным криком над деревьями носился сарыч. Птица будто издевалась над нами: она летает, а мы при нашей мощной технике не можем подняться в воздух. Но почему-то уже не гложет душу мысль, что стоят дела, что бездарно проходит время. Так успокаивающе, так очищающе действует на нас красота березовой рощи.
Солнце все ниже опускается за дальний холм, летний день постепенно обволакивается сумерками. Солнечные лучи многоцветными красками разрисовывают облака, кучной грядой стоящие над горизонтом. В свете этих лучей просматриваются вдали кружевные силуэты нефтяных вышек.
От аэродрома мы ушли далеко. Возвращаться не хотелось. Красный солнечный шар провалился за горизонт, и была видна только его тускло светящаяся макушка. В лесу совсем темно. Стало .ыть, раньше завтрашнего утра нам все равно не улететь.
Мы набрели на стоящий посреди леса дом. Зазвенев во дворе цепью, громким лаем нас встретила собака. Заскрипела дверь, и на крыльцо вышла зкенщина. За ней, как горошины, выкатились четверо мальчишек. Самый маленький, без штанишек, засунул в рот палец и сосредоточенно его сосет. Все молча, с удивлением глядят на нас.
— Кто будете? — спросила, наконец, женщина, выдернув при этом палец изо рта мальчишки.
— С аэродрома мы, пассажиры. Погода нелетная, не можем улететь. Не пустите ли переночевать?
Женщина молча сошла с крыльца и распахнула перед нами калитку. Мы вошли, в избу. Маленькая керосиновая лампа освещает ее скромную обстановку. Над столом сразу бросается в глаза большой портрет. На нем лейтенант, лет двадцати. Гимнастерка с двумя кубиками. Рядом старые ходики мерно отсчитывают время, к гире подвешены большие ножницы. Женщина прогнала ребятишек в другую комнату, собрала на стол, пригласила нас. Приглашение ее мы приняли дружно — проголодались изрядно, пока бродили по лесу.
— А я уж думала, отец наш приехал.— Женщина села на угол стола, подперла рукой щеку.— Смотрю — не он. Что так далеко забрели-то? А может, просто насмехаетесь надо мной?
— Да что вы?! Мы люди серьезные,— агроном положил ложку на стол.— Ходили-ходили по лесу и набрели на ваш дом. Еще и подивились, что он здесь стоит.
— Муж мой лесником работает. Из леса его поджидаем.
Из комнаты, в которую ушли ребята, к нам вышел седой высокий старик. Босой, в длинной не- подпоясанной рубахе, он долго всматривался в поздних гостей слезящимися глазами и вдруг глухо спросил меня:
— Ты на войне был, сынок?
— Был, дед,— после некоторого замешательства ответил я.
— Вы громче с ним говорите, слышит он плохо,— не повернувшись в сторону деда, сказала лесничиха.
— Может, сына моего видели? — подсел к нам старик.— Младшенький мой, Сидоров Володимер. Без вести пропал,— дед повел седой головой в сторону портрета,— На границе его война застала, на Украине. Может, думаю, видел кто?
— Нет, дед, я не видел.
Агроном и геолог молча покачали головами. Они, как и я, перестали есть, отвели глаза в сторону: уж очень жалостливо смотрел на нас старик. Казалось, взгляд его говорил: «Ну, скажите, скажите, что видели, дайте надежду!» Молчание становилось тягостным. Старик медленно поднялся и, тяжело передвигая ноги, ушел.
— Вот так каждого пытает,— вздохнула женщина.— Любил он его до беспамятства. Ведь сколько лет прошло, никак не забудет, не смирится. Может, и кости-то у Володи давно в пыль превратились, а он все надеется, все ждет. Каждую ночь плачет. Боюсь, умом тронется. Вы уж простите старика, годков ему много.
Недалеко прогрохотал гром, будто из пушки выстрелили.
— Опять дождь будет,— прервала свой рассказ лесничиха.— И что это отца нашего долго нет?
— Хозяюшка, где бы нам на ночь-то?
Устроились в сенях. Долгое время лежали молча. Говорить не хотелось. Стоял перед глазами старик, его печальные, вечно ожидающие глаза. На улице шумел ветер, клонил к земле деревья, забавлялся листвой. Приехал хозяин. Слышно, как он распряг лошадь, протопал тяжелыми сапогами по крыльцу.
Ветер бушевал. В стены сеней били ветви дерева. По крыше забарабанили первые крупные капли дождя. Во дворе загремел под дождем забытый таз или ведро. Вспышки молнии проникали в щели сеней, освещали развешенные на жердочке березовые веники, сушеные гроздья рябины. Дождь усиливался и вскоре полил как из ведра.
— Дрянное это дело — война! — вдруг громко сказал Мараханов, сел и начал раскуривать трубку.
Да-а,— подхватил тут же агроном.— Меня война в этом городке застала. Тогда здесь летное училище было. А начальником был отец нашего водителя Саши. Подполковник. Высокий, красивый мужик. А пел! Ну, в Большом театре выступать только. Летал как бог! Семьянин редкий. Мать Саши,— вы ее видели,— тоже до сих пор ждет его. Сколько лет прошло, а она так и живет на аэродроме, откуда ее муж улетел на фронт. Саша-то знает, где и как погиб отец, мать до сих пор не знает. Саша ей не говорит, боится надежду ее убить. Ведь этой надеждой только она и живет. Вот так, друзья мои, давно война отшумела, а следы свои кровавые на века оставила.
— Да, да,— перебил его Мараханов,— Раны детского сердца — самый памятный след войны. Ранить ребенка — разве может быть больший грех? А этот грех и в мирные дни случается. Мучает меня одна история, которую одному уже нет сил переносить. Рассказал бы я ее вам, если не возражаете.
Мы дружно согласились, и Мараханов поведал нам историю.
— Приехал я в этот городок позавчера. Поезд прибыл поздно, было уже совсем темно. Меня должны были встречать. Вышел я из вагона, никто ко мне не подходит. Вот и поезд ушел, опустел перрон. Постоял я немного, мало ли что, думаю, опаздывают по какой-нибудь причине. Устал ждать, зашел в вокзал. Сидят пассажиры, дремлют. Делать нечего, крикнул на всякий случай: «Есть тут Королева?» Посмотрели на меня удивленно сонные пассажиры и опять задремали. Сел я в автобус, поехал в город, попал на автовокзал. Спрашиваю у милиционера, как пройти по такому-то адресу. Тот долго крутил адрес в руках, зевнул широко и говорит:
— Это далеконько. На такси бы, сейчас не найдете. До утра подождите и отправляйтесь по своему адресу.
— Мне бы срочно,— говорю.— Сидеть здесь некогда.
— Так уж и срочно? Горит, что ли?
— Известие, понимаете, важное везу,— объясняю я милиционеру,—Мне завтра утром в Москву лететь надо.
— Во-он что! — протянул милиционер.— Адресок ваш на самой окраине города. Километров семь отсюда. Оно бы и пешком можно, да не найдете вы, до утра проплутаете. А утречком на авто’ бус, до мелькомбината доедете, там через овраг, а там уже улочка ваша.
— Нет, до утра не могу,— отказался я.— Спасибо, авось найду. Будьте здоровы.
И я зашагал по городу. Вы его знаете, улиц освещенных почти нет. Иду по направлению, которое показал мне милиционер. Иногда спичку зажигаю, читаю на домах названия улиц. Огороды кругом. Тянет укропом, луком. После дождя туман, хоть глаз выколи. Начались переулочки, ну, думаю, совсем заплутал, и только хотел назад поворачивать, как попал в глубокий овраг. Еле из него выкарабкался. Ругаюсь про себя. Почему, думаю, никто меня не встречал? Не иначе телеграмму мою не получили. Поношу почту последними словами. Хоть бы встретить кого. А то как тут найдешь дом тридцать семь. Вот и получается, в тайге дорогу нахожу, а здесь в трех домах запутался. Длинный сарай встал поперек пути, обогнул я его, вышел на улочку, чуть не ухнулся в канаву с водой и вдруг оказался на огороде. Бросился было обратно на улицу, постучу, думаю, в любой дом, разбужу людей, узнаю, куда идти, но угодил в тот же овраг, оказался по колени в воде. Ну, хоть садись прямо здесь в воду и жди рассвета. Вдруг справа послышался собачий лай. Несказанно я ему обрадовался. Раз собака, значит, и люди рядом быть должны. Иду на лай, смотрю, свет электрический блеснул. Совсем весело стало. Ринулся я к нему, и тут мальчишеский голос:
— Стой, кто идет?
Я от радости слова сказать не могу, иду на голос.
— Кто, спрашиваю, идет? — кричит между тем мальчик.— Не подходи близко, стрелять буду!
А собака, поддерживая своего хозяина, заходится в хриплом лае и рвется с цепи.
— Свой идет, свой! — кричу я.— Не бойся.
Приблизился. Собака, испугавшись, залезла в конуру и умолкла, лишь глаза ее недобро поблескивают, сопровождая каждое движение незнакомца.
— А… а кто вы? — мальчик хотел задать этот вопрос самым суровым тоном, это у него не получилось. Почувствовав дрожь в его голосе и боясь, что он может расплакаться, я поспешил успокоить его:
— Да ты не бойся. Вреда я тебе никакого не сделаю. Приглашай-ка лучше в избу.
Маленькая лампочка на столбе льет лимонный свет. Она освещает фигурку босого мальчика в обтянутой хромом шапке, в длинной, явно не по росту фуфайке, спускающейся ниже колен, со старенькой берданкой в руках. На вид ему лет двенадцать. Похоже, мой приход прервал его сладкий сон. Лицо у мальчика покраснело, глаза опухли. Он поглядывает на меня настороженным взглядом, держа ружье на изготовке.
— Куда вы, дядя? — голос часового стал тверже.
— В гости к тебе. Если не возражаешь, конечно.
— А я без смеха. Я добром спрашиваю.
— И без смеха. Понимаешь, брат, заблудился. Посмотри, как измазался и вымок. Честно тебе скажу, не шпион я. Может, переночевать пустишь? Вдвоем-то не страшно.
— Я и один не боюсь. Да мне и спать-то не положено. На посту я. Посторонним здесь не только ночевать — и находиться не положено.
Я чувствую, как мой маленький собеседник окончательно приходит в себя, начинает выглядеть старше своих лет.
— Ну-у, стало быть, серьезное дело тебе поручено? Скажи-ка, а почему ты спал? На посту, а спал. Я вижу, глаза у тебя вон как опухли.
— А ну топай отсюда! — сердится мальчик.— Ступай, ступай своей дорогой. Нечего тут лясы точить. Вот подниму тревогу!
— Ох, и сердитый ты, сынок. Давай-ка до тревоги лучше познакомимся. Я геолог. Мараханов моя фамилия. Тебе разрешаю звать себя дядей Петей.
Не опуская ружья, мальчик, чуть помолчав, в растерянности сказал:
— Леша я. Алексей. Стою на охранной службе горзеленхоза. А вы как сюда попали? — И съязвил: — Что посреди ночи здесь ищете? Золото, а может, нефть?
— Ни то, ни другое,— улыбнулся я охраннику.— Ищу я, Леша, нужных мне людей.
— А откуда вы?
— Издалека, Лешенька, из очень далеких краев. Десятки километров прошагал я пешком, сотни проехал на собаках и оленях, долго на лодке плыл, на грузовике ехал, а потом тысячи километров на самолете пролетел, наконец, сел на поезд и приехал в ваш город. Видишь, какой длиннющий путь я проделал, чтобы добраться до тебя, а ты говоришь: «Стрелять буду!» Разве так встречают гостей, да еще из такого далека! Эх ты, Ле- ша-Алексей!
— Вы мне сказки-то не рассказывайте! Маленьких тут нет,— недоверчиво посмотрел на меня мальчик.
— Выходит, не веришь? Не знаю уж, как тебе доказать. Ну, скажи, слышал ты когда-нибудь о реке Колыме? Находится она на самом северном Востоке нашей страны. Я с ее берегов и прибыл.
— Колыма? Про Колыму-то я слышал,— обрадовался мальчик.— Это есть такая сторона —- Якутия. Дядя Степан там после войны был. Скажите, а вы не из осужденных?
— Никакой я не осужденный. Геолог я. Ищу золото, нефть, как ты правильно говорил, и многие другие полезные ископаемые. В Колыму много рек впадает. Омолон, например, Большой Анюй…
— Малый Анюй.
— А-а, так ты, стало быть, знаешь. Как раз с Малого Анюя я и приехал. Из самой тундры. Ну, так веришь теперь мне или нет?
— Ох ты! — счастливая улыбка осветила’Лешино лицо. В волнении он даже снял с головы шапку, обнаружив густую копну давно не стриженных запутанных волос.— Понимаете, мой отец в тех краях работает. Собирается приехать скоро. Он меня с собой в Якутию заберет. Может, вы его видели? — подался ко мне мальчик.
— Вряд ли, Алексей,— охладил я его пыл.— Якутия — страна огромная. Это у вас здесь все рядышком, а там, чтобы попасть в гости друг к другу, надо сотни две-три километров отмахать. А что это ты об осужденных-то говорил?
— Да уж не знаю,— замялся мальчик.— Ну, ладно, коли вы сами из тех краев, вам скажу. Дядя Степан после войны там был. Золото добывал. Он, понимаете, на войне в плен попал. Потом, когда его освободили, то увезли на Север, на Колыму. Дядя Степан очень не любит про это вспоминать. А я разболтался тут с вами. Ладно, проходите в избу, раздевайтесь. Отдохните немного, а как рассветет, нужного вам человека найдете.
— Давай-ка лучше на воле посидим,— остановил я мальчика.— Ночь теплая, душно в избе-то. А где твой дядя Степан?
— Ушли они рыбу бреднем ловить. Ночь темная, вода мутная. В такую темень из камышовых озер пудами можно щук вытаскивать.
— Скажешь тоже — пудами.
— Ну, может, поменьше, но ловят здорово. Погодите, чего я вас разговорами потчую,—-спохватился Леша,— я сейчас.— И быстро убежал на огород. Скоро он разложил на крыльце огурцы, помидоры, лук.
— Угощайтесь,— приветливо сказал мальчик.— Я тут вместо дяди Степана сегодня дежурю. Ребятишки по ночам балуются,— ворчливо-взрослым голосом сказал он.— И понимаете, не столько возьмут, сколько истопчут да выдергают. Прямо вредители, да и только! Им что? Им бы только озоровать. А у всех свои огороды имеются. Так нет, своих огурцов они не хотят, им горзеленхо- зовские подавай. Вкусней они для них, что ли? — рассуждал маленький сторож.
Под неторопливый разговор я довольно плотно закусил овощами и собрался уходить.
— Спасибо за угощение, Леша! Давно не ел таких вкусных огурцов и помидоров. Вроде светает, прохладнее стало. Ты иди, иди в избу, отдохни. В такое время никто в огород не заберется. А для сна сейчас самая сладкая пора. Спасибо тебе, я дальше пойду. Слушай-ка, ты, должно быть, знаешь, где тут дом Королевых находится. Жена его встречать должна была меня на вокзале, почему-то не пришла.
Мальчишку будто током ударило. Он отскочил от меня и закричал с презрением:
— Ах, так ты из этих, значит? А ну, давай мотай отсюда! Недалеко этот дом, совсем рядышком. А ты уходи, пока цел! И чтоб я тебя больше не видел! Застрелю, понял?
Собака выскочила из конуры и приготовилась в любой момент прийти на помощь своему хозяину.
— Да что с тобой, Леша? Какая оса тебя укусила? — подошел я к мальчику.
— А то! Я с такими разговаривать не желаю, знать их не хочу! — еще громче закричал Леша, отскочив от меня, как от чумного.
— Что ты, что ты, сынок? Разве ж можно так ругаться? Я ведь твой гость.
— Говорю тебе, уходи отсюда. Сынок! Ишь какой папаша выискался! Такие отцы к нам каждую ночь приходят. Не нравится, вишь, ему, что я ругаюсь. Иди, иди своей дорогой! —не успокаивался мальчик.— Его как путного человека встречают, а он… Из тундры прибыл, из Якутии. Думал, небось, заморочить голову сказками этому шкету. Настоящие геологи сейчас работают вовсю. Я-то знаю, отец мне рассказывал. Геологу летом самая работа. То-то сразу заявил, что отца моего не встречал. А Петра Дмитриевича Королева вся Якутия знает… К матери моей, голубчик, ты опоздал, есть у нее хахаль. А ну, уматывай отсюда.
Леша направил на меня берданку. Все маленькое тело его сотрясалось, на глазах закипали злые слезы. Я не удивился бы, если б сейчас прогремел выстрел. Но об этом я совсем не думал. Передо мной стоял сын Петра Королева. Неожиданно я пришел туда, куда так стремился. Детское горе переполнило и мою душу, и я почувствовал, что не могу сдержать слез.
— Леша! Наконец-то я нашел тебя! Я от твоего отца. В его экспедиции работаю. Он послал меня к тебе.
— Другую сказку начал рассказывать. Не выйдет. Тут маленьких нет…
— Да смотри, вот фотокарточка. В тундре он сфотографирован, с собаками,— я вытащил фотографию из нагрудного кармана и трясущимися от волнения руками протянул ее мальчику.
Леша опустил ружье, взял фотографию и, недоверчиво глядя на меня, отступил под свет мерно покачивающейся на столбе лампочки Я увидел, как дрогнуло его лицо и, обняв мальчика, начал гладить его по лохматой голове. Берданка глухо ударилась об землю. Пес, вильнув хвостом, залез в конуру. Он был в недоумении: вначале люди
мирно разговаривали, потом ругались, кричали, а потом обнялись и плачут оба — и большой и малый.
— Уеду я, уеду к отцу,— бормочет Леша сквозь слезы,— Я выдержу, помогать вам буду. Я все умею делать. Возьмите меня с собой, пожалуйста!
— Ладно, садись, Леша. Не гоже мужчине плакать. Будь похожим на своего отца. Видишь, как он улыбается,— я взял фотокарточку из рук мальчика.— Это он в экспедиции… в последней. Она была самая трудная, а он улыбается. Просил обязательно передать карточку тебе. Пусть, говорит, растет сильным, смелым и добрым. Видишь, какие красивые собаки рядом с ним. Без них нам невозможно работать. Вот ты приедешь, сядем мы с тобой на нарты, и понесут они нас сквозь пургу, и только снежный вихрь будет обозначать наш стремительный бег. Летят нарты, сверкают яркие, крупные звезды, мороз захватывает дух. Хорошо!
— Не сердитесь на меня, дядя Петя,— улыбается сквозь слезы Леша.— Не поверил вам сразу.
— Ничего, Леша, я уже все забыл. Не будем вспоминать про это. А вот подарок тебе от твоего отца,— я вытащил из рюкзака песцовую шапку.— Пусть, говорит, носит сынок эту шапку и вспоминает меня.
— Ух ты! Какая красивая! — обрадовался подарку мальчик.
Леша долго расспрашивал меня про своего отца. Утомленный, под расспросы и заснул, прижав к сердцу фотографию. Я взял его на руки, отнес в избу, уложил в постель и укрыл старым пальто, висевшим в сенях на вешалке. А мне было не до сна. Я мучительно думал о том, как рассказать этому обделенному детством мальчику о том, что его отец Королев Петр Дмитриевич, начальник крупнейшей экспедиции, обнаружившей огромные залежи алмазов, героически погиб в тундре.
Выйдя на улицу, я сел на крыльце, закурил трубку. Где-то хрипло прогудел тепловоз, недалеко, видимо, в соседнем дворе, троекратно прокричал петух. Светало. Пес в конуре слабо повизгивал, ему приснился, наверное, дурной сон. В сереньком утреннем тумане шла по улице одинокая фигура. Человек подошел к калитке, привычно отпер ее и направился к крыльцу. Догадавшись, что это хозяин, я поднялся ему навстречу. Мы познакомились. У Степана было простое, очень знакомое лицо с дубленой кожей, видевшей в избытке солнце и ветер, холод и сырость. Вместо правого глаза белая пленка величиной с пятикопеечную монету. Под кожицей видно, как бьется пульс. Левой руки до локтя нет. На голове короткие, как щетина, седые волосы. Пиджак накинут прямо на голое тело, брюки мокрые.
Вошли в избу. Степан, скинув пиджак, хотел надеть пальто, но увидев его на спящем мальчике, сменил только брюки и надел рубашку. Мы снова вышли во двор. В сторонке от избы был сооружен очаг. Сторож развел огонь, поставил чай. Из вещевого мешка вывалил в таз пойманную рыбу. Ее было много.
— Тут недалеко озерко имеется, щук там видимо-невидимо,— пояснил Степан.— И что интересно, все ровненькие, одна к одной. Вот посмотрите,— показал он на таз.
Я вытащил фляжку со спиртом, попросил у Степана кружки, налил.
— Пейте, продрогли, наверное.
— Не откажусь. Балуюсь этим делом редко, а сейчас не откажусь.— Степан взял кружку, поднес ко рту.— Э, да это спирт. С самого фронта не пробовал.
— Спирт. С самой Коломы.
— С Коломы?— насторожился Степан.
— Мне Леша кое-что рассказал про вас. Что поделаешь, время такое было…
— Одиннадцать годков там пробыл,— глухим голосом откликнулся Степан.— Ну, давайте за знакомство.
Мы выпили. Почистив рыбу, поставили варить уху. Я рассказывал Степану о причине своего приезда, о гибели Королева.
— Погиб, значит, Петька! Эх, жизнь-жестянка!—вздохнул Степан,—Хороший мужик был, настоящий. А в семейной жизни не повезло. Так его ждал Лешка-то!
Сторож покачал головой, подвинул ко мне пустую кружку.
— Выпьем за Петра Королева. Я ему многим обязан. Не перевелись еще на свете люди, которые считают, что их назначение — делать добро другим. Петька из таких был.— Степан выпил и, смахнув слезу, скатившуюся из уцелевшего глаза, попросил:— Расскажи, как это случилось-то?
— В экспедиции мы были, на Малом Анюе. Его иногда не Малым, а Сухим Анюем называют. Оттого, что, бывает, ни с того ни с сего вода в нем почти вся уходит куда-то. А в дожди так разливается, что противоположный берег кое в каких местах еле виден. В такое время он и показывает свой дикий норов. Нашли мы большие залежи алмазов. Месяц сверх срока болтались по берегу реки, а все же нашли. Дошли, что называется, до точки. Рация из строя вышла. Обессилели. Конец, одним словом, приходит. Тут начальник наш, Петр Дмитриевич, решение принял — идти ему одному и сообщить, где мы находимся. Ушел на резиновой лодке и… навсегда. Нас
вертолет подобрал чуть живых, а Королева вскоре нашли на берегу Анюя. Страшная река, не единственная это ее жертва. Там и похоронили мы Петра Дмитриевича, поставили на могиле большой каменный обелиск. А имя Королева будет носить прииск, который уже разворачивается на месте нашей находки.
— К жене его ты не ходи,— после долгого молчания заговорил Степан.— Сын у меня постоянно живет. Вначале прибегал на несколько дней, приходила она, плакала… Жалел, уходил домой. А теперь не отдаю я его. Пытались мы ее на путь истинный наставить, депутат с ней долгие беседы вел, да, видно, не поможешь, пропал человек. Хотел я Лешу в интернат определить — ни в какую. Все отца ждет, к нему хочет уехать.
— Как ему сказать?— в растерянности посмотрел я на Степана.
— Эх, едрена палка!—с горечью выдохнул Степан.— И за что такая напасть? Ведь какая несправедливость! Кому как не Лешке отца-то надо? И у меня здоровьишко никуда! Не дай бог, что случится, куда парень денется?
— Мы вот что сделаем, Степан,— решение это зрело во мне с того момента, когда я узнал, что передо мной сын Петра Королева,— возьму я его в Якутск. Мне сейчас в Москву, а на обратном пути заеду и заберу Лешу. Пусть живет с моими. Дети у меня большие, примут его хорошо. Вырастет, выучится, и, кто знает, может, будет работать на прииске имени Петра Королева…
Мараханов замолчал. Молчали и мы. Агроном встал, открыл дверь, и мы долго смотрели, как сверкают далекие молнии уходящей грозы. Кружилась голова от свежего послегрозового воздуха, а может, кружилась она и по другой причине.
— Это как свет березовой рощи!—облокотившись, задумчиво сказал агроном.
Мараханов поднялся, раскурил трубку и вышел.