Егор Егорович Загребин

Красная тряпка

Когда заканчивалась войнавом классе. Не знаю, как в городе, а у нас в деревне тетрадей не было. Каждый царапал чем мог и на чем мог. Именно царапал. Вместо ручек — зачиненные гусиные перья, вместо чернил — разведенная водой сажа. Бывало и этого нет: перо сломается, «чернила» прольются.
Как-то наша учительница Нина Федоровна принесла в класс потрепанную книжку и стала вырывать из нее листы. Это был праздник! Каждому досталось по несколько листов. Мы писали между строк, стараясь вывести буквы покрасивее и тем угодить учительнице.
«Мы живем хорошо! — писали мы.— Помогаем колхозу нашему богатому на прополке урожая, учимся на «пятерки» и «четверки»… Даже в этой фразе многое было неправдой, но Нина Федоровна, согласно духу эпохи, сама искренне верила в это и в нас стремилась вселить эту веру. Желаемое выдавалось за реальность, а горькую реальность принято было не замечать. Пример тому — Нина Федоровна, жившая, как и многие, впроголодь, снимавшая угол у одинокой старухи. Носила Нина Федоровна лапти, сплетенные из девяти лык, вязаные пестрые удмуртские чулки из овечьей шерсти, платье, купленное еще в годы учебы. Сама и еду приносила себе из родительского дома, что в соседней деревне в нескольких километрах от нас. А что за еда в то время? Картошка. А хлеб мало у кого был. И она же, учившая нас грамоте и чтению, упорно прививала в нас любовь к Сталину, а наш бедный колхоз видеть богатым и процветающим, нашу полуголодную нищую жизнь — счастливой.
К весне зазеленели березы, а у нас кончились те книжные листы. Писать стало не на чем. До конца занятий еще целая неделя. Нина Федоровна много читала нам: стихи, истории, сказки. Часто читала что-нибудь печальное, терзая себя и наши израненные войной души.
Почему ж ты, матушка,
Убиваешься из-за брата?
«Куда Сенечка пропал?» —
Говоришь, не переставая…
Нина Федоровна подошла к окну, плечи ее подрагивали. Вслед за ней неожиданно захлюпал носом Косьта Витя. Мы знали, что его отец погиб под Сталинградом. Потом не выдержала Маня, а вслед за ней закрылась рукой Граня, заплакал Веня. Через минуту слезами заливался весь класс. У кого брат, у кого отец, у кого дядя…
Чтобы чем-то заполнить оставшуюся неделю, Нина Федоровна где-то раздобыла пожелтевший и твердый кусок мела. Мы вновь взялись за чистописание, выводя на доске слова о нашей «безмятежно-счастливой жизни». А за окном между тем буйствовала весна, порхали бабочки, щебетали птицы. Сидеть в классе стало невмоготу. И тогда я придумал план избавления от этой пытки.
После урока незаметно подошел к доске и сунул тряпку в карман. Без тряпки какое чистописание? Написать напишешь, а как стереть? Во дворе долго присматривал место, куда сунуть тряпку. Всё казалось, что за мной смотрят. Дошел до изгороди, неторопливо огляделся и зашвырнул тряпку за кучу мусора и лебеды.
И надо же такому случиться, что первым после перемены к доске вызвали меня! Я старательно писал под диктовку, выводил огромные буквы и скоро исписал весь низ доски. Начал стирать ладонью, но Нина Федоровна остановила:
—     Дети, где тряпка?
Ответа не было.
—     Кто дежурный?
Дежурным был я.
—     И куда же исчезла тряпка? — спросила она.
Во рту у меня пересохло, язык одеревенел. Я чувствовал, как к лицу приливает краска.
—     Раз ты дежурный, то и сбегаешь домой за тряпкой. А я тем временем почитаю ребятам интересную сказку. Давай, Егор, живее, класс ждет…
Догадалась она или нет — трудно сказать. Возможно, догадалась. Ведь и самой было не больше семнадцати лет. Во всяком случае, допытываться не стала.
Ни матери, ни сестры дома не было — в поле или в лесу на работе. Я нашел в чугунке несколько картофелин и подкрепился. Хлеба не было. Хлеб из чистой муки редко кому удавалось тогда попробовать. Обычно его пекли смешивая муку с лебедой или полевым хвощом. После Масленицы надежда только на картошку, что оставалась на полях. Ее мы выкапывали из-под снега.
В чулане на полу разное тряпье. Порылся и нашел заношенное до дыр красное платье. Оторвал от него несколько лоскутков и сунул в карман. Покажу их в классе, и у всех окончательно рассеются сомнения, что я виноват в пропаже тряпки.
В приподнятом настроении прибежал в школу, поднялся по лестнице и смочил тряпку в тазу, что стоял под чаном с водой. Теперь этими тряпками сколько угодно можно стирать мел. Когда я вошел в класс, была перемена, Нина Федоровна ушла в учительскую, ребята бегали и шумели.
—     Смотрите, кто пришел! — закричал Санька.— Ёрги пришел! И тряпку принес!
—     Да, принес,— я высоко поднял тряпки.— Смотрите!
—     Давай показывай! — крутился рядом Санька,— Да это та самая тряпка, что была у доски! — нарочно крикнул он.
—     Ёрги воришка! Ёрги сам себя раскрыл! — подхватил и Венька.
—     Кто? Я? Вор? Вот тебе! Вот тебе! — кинулся я на Веньку с тряпками.
Венька пригнулся, одна тряпка угодила в портрет Сталина, украшавший стену, и повисла на нем. Под ее тяжестью портрет «вождя народов» неожиданно накренился. Все головы, как по команде, повернулись к нему. Мне казалось, что на меня он смотрит осуждающе. Вот-вот оживет и покачает головой. И вдруг по щеке его покатилась слеза. Кровавая! Портрет плакал кровавыми слезами!
Я почувствовал, как волосы у меня подымаются дыбом. Я рад был превратиться в мышь и юркнуть в любую щель. Или воробьем вылететь в окно.
В классе потемнело, небо заволокли черные тучи. Со стороны Сосновки слышались раскаты грома. Через минуту на улице уже бушевал ураган. Он гонял прошлогоднюю листву, грохотал досками кровли. Школа погрузилась во мрак. Лишь вспышки молний освещали лицо на покосившемся портрете. Мы полезли под парты. «Господи, спаси и помилуй меня»,— твердил я про себя.
—     Дети, что это вы, не надо бояться,— раздался голос Нины Федоровны.— Гроза сейчас пройдет, и выглянет солнышко…
И тут она увидела портрет. Зрелище, видимо, поразило и ее. Она навалилась на дверной косяк и с минуту стояла молча. Потом взяла себя в руки и направилась было к стене поправить портрет. Ее остановил сердитый окрик:
—     Что это значит? Чьих это рук дело?
На пороге стоял учитель физкультуры и был мрачнее, чем уходящая гроза.
Он недавно вернулся с фронта и с зимы стал работать в школе. В трескучие морозы ходил в шинели, но не из-за удали, а просто ничего другого не было. Было у него прозвище — Куролов. Прошел слух, будто стащил он курицу у старухи, что жила на краю деревни. Слух так ничем и не подтвердился, а прозвище осталось. Звали же его Александр Михайлович.
И вот теперь он стоял на пороге и сверлил нас глазами.
—     Итак, чья это работа? Признавайтесь! Иначе ни один не пойдет домой.
—     Александр Михайлович,— робко начала Нина Федоровна,— может, это случайно вышло…
—     Какая тут случайность! — еще больше вспылил он,— Случайно только пуля может угодить в солдата… Кто это сделал, спрашиваю?!
Я понял, что этот человек всё равно добьется своего.
—    Я… я виноват… На улице был сильный ветер, а окна были открыты…
По лицу у меня катились слезы.
—     Так,— усмехнулся он,— значит, тряпку ветром кинуло…
Он взобрался на стул и поправил портрет.
—     Все свободны, а ты останься,— скомандовал он.
В миг класс опустел. Я понял, что тут-то мне и конец. И сам пропал, и мать с сестрой и дедом погубил. За то, что тряпкой вмазал в лоб товарищу Сталину, никого не пощадят, всех в Сибирь укатают. Хоть и в первом классе был, а такие вещи понимал. «Господи, Боженька, помоги и спаси»,— твердил я про себя.
—     Итак, что с тобой делать? — гремел Александр Михайлович.— В район отправить?..
—     Не надо в район,— хныкал я,— лучше здесь накажите, побейте, я не хотел…
Нина Федоровна стояла рядом и молчала.
—     Знаешь, Нина, что за такие штучки бывает? Пуля и ссылка. Один редактор в своей газете допустил ошибку, вместо буквы «т» в великом имени напечатал «р». Представляешь? Хоть и тираж газеты тут же был изъят, а редактора всё равно не стало. Такие вот дела! И тут, у нас, такое будет!.. Это же надо — тряпкой, красной тряпкой чуть портрет вождя со стены не сбили…
Словно в подтверждение, на ветке березы застрекотала сорока: «Так его! Так его!»
—     Ну, вот что, Загребин,— вымолвил Александр Михайлович,— иди. Пока в район заявлять не буду. Но заруби на носу: тряпку ты не бросал. Поверим, что ее швырнул ветер.
Только тот поймет меня, кто внезапно получил помилование после смертного приговора. Но всё равно на душе было неспокойно. Солнце светило вовсю, птицы заливались, там и сям пробивались первые весенние цветы, а я, как вор, пробирался к дому задами и огородами. Дома на этот раз был дедушка. От него не ускользнул мой удрученный вид.
—     Ага, коза-егоза, снова «двойку» получил?
«Если бы только «двойку»,— подумал я.-— Тут такое дело. Кабы живым остаться». Что сегодня произошло со мною, не хотелось рассказывать деду. Больно уж весело, с ухмылочкой смотрит на меня.
—     Говоришь, «единицу» поставили?
—     «Кол!» — кричу я.— «Кол!» Но тот «кол», дедушка, и тебя коснется.
Смотрю, дед перестал улыбаться. Подсел поближе ко мне. Решил его огорошить.
—     Скажи, дедушка, как тебе удалось так долго прожить на свете?
—     Боже мой, вот это вопрос! Значит, я тебе уже надоел?
—     Да нет…— загадочно говорю. Действительно, думаю, были и войны, и сейчас идет война, люди гибнут, а мой седой дедушка жив и ни о чем не печалится. Даже меня коснулась такая жизнь.— Дед, как ты в Гражданскую уцелел? Говорят, столько людей умерло…
Дед странно заулыбался, поднял глаза в потолок.
—     Меня спасла сообразительность, коза-егоза. Я любой власти кричал «ура!». Когда деревня переходила к красным, я прицеплял на зипун красный бант, когда появлялись белые, первым бежал открывать ворота в изгороди, что окружала деревню. У нас и две коровы было, и две лошади, а в кулаках не числился. Так и жил, изворачивался как мог. Хочешь жить — умей вертеться,— прищурившись, он смотрел на меня.— А теперь выкладывай, что у тебя стряслось?..
Я рассказал обо всём. Думаю, мой рассказ изрядно добавил седины деду. Не успел я закончить, как в ворота постучали. Дед кинулся к окну. «Никак милиция!» От окна к сундуку, достал икону и на стол ее. Смотрю, а там портрет Сталина: держит девочку на коленях и улыбается. Когда распахнулась входная дверь, дед уже стоял на коленях и, ударяя лбом в пол, восклицал:
—     Боже ты всемогущий! Господь всемилостивый! Товарищ Сталин, отпусти нам грехи наши: мои, моего внука Егора. Я всё сделаю ради тебя, отче наш. Смилуйся над нами, сохрани нашу жизнь!..
-— Что это вы делаете, Корнил Григорьевич? — изумился учитель физкультуры.
—     Как что! Молюсь самому главному Богу.
—     Кому? — не понял учитель, вглядываясь в портрет.
—     Богу, говорю, хранителю нашему. Спасибо, говорю, тебе, отче наш, что мне позволил дожить до этих дней…
—     Ты брось это, старик! — нахмурился Александр Михайлович.— Шутки шутить изволишь? Смеешься? Смотри, Корнил Григорьевич, не посмотрю на твои годы, придется тебе сухари сушить.
—     Э-э, учитель! — поднялся с коленей дед.— Нас стращают начиная с 17-го года. Мы уж даже притерпелись как-то. Да и чего мне, собственно, бояться? Восемьдесят годков. Помирать уж пора…
—     Ладно, старик,— махнул он рукою,— не о том разговор. Внук дома?
—     Нет ишшо, а чо с им? — стал нарочно коверкать слова дед.
—     Да случай с ним произошел один нехороший… Как бы это точнее по-удмуртски сказать… Озорник он у вас. Сегодня тряпкой в портрет вождя угодил. И не просто тряпкой, а красной тряпкой. Представляете? Смысл-то какой! Тут глубокий политический смысл! За это ни вас, ни меня по головке, так сказать… Всю деревню перетрясут! Пришел сказать, чтоб вы ему язык-то покороче сделали. Ясно?
—     Как не ясно! Мы люди сообразительные. Чайку выпьете, учитель?
Александр Михайлович чай пить не стал, а вот от меда не отказался.
Всё это время, затаив дыхание, я просидел на печке, куда меня успел загнать дед.
Через неделю, как и полагается, нас выстроили на лугу возле речки. Закончился учебный год. Стояли рядком зазеленевшие березы. И мы, подражая им, тоже стояли рядами. Настроение у всех приподнятое. Душа моя готова вспорхнуть и помчаться вслед за бабочками великое множество которых сновало вокруг. Нина Федоровна поздравила нас с Великой Победой, а также с окончанием учебного года. А потом стала зачитывать список тех, кто перешел во второй класс. Добралась и до моей фамилии.
— Егор Загребин,— сказала она,— остается в первом классе.
У меня потемнело в глазах. Я бросился бежать. Наивный человек, я-то думал, что, действительно, прощен, что всё забыто. Я бежал, сколько хватило сил, а потом упал на землю, на молодую ласковую траву и заплакал.