Павел Куляшов

Три поцелуя и поклон

Ьольше всего Валентина Ивановна боялась одиночества. Она сидела в кресле и чутко прислушивалась к шагам в коридоре. «Нет, это не Света, не она… Опять не она…»
В коммунальной трехкомнатной квартире жило три семьи: она, одинокая, больная, двое бездетных стариков, люди тихие, кроткие, и в большой комнате — многодетная «гражданка Осипова», а за глаза «Фенька-стерва». Из-за этой Феньки дверь трехкомнатной квартиры никогда не закрывалась. К Осиповой, топая бахилами, днем и ночью заходили какие-то . люди — пили, шумели, кричали. Иногда Фенька выгоняла их, а чаще они оставались до утра. Если же мужики распивали днем или вечером, то мать нередко выставляла своих малышей в ■коридор и назидательно говорила:
— Поиграйте на улице. Вы видите, у меня дядя — гость пришел…
Старший, второклассник Василек, понимающе кивал головой и со вздохом спрашивал мать:
— Опять до мильона заставишь считать на улице?
Мать сердито одергивала:
— Ну и посчитай, тебе арифметикой полезно заниматься. Подумаешь, мильон, всего-то два с половиной часа счету.
Младшие не возражали, они знали >—с матерью спорить бесполезно; поэтому трехлетняя Зинка и шестилетний Витька молча одевались,. совали худые ножонки в просторные валенки и, выходя в коридор, звонко напевали:
Мильон, мильон, мильон алых роз
Из окна, из окна, из окна видишь ты…
Слушая детскую картавость, Валентина Ивановна обливалась слезами и корила весь двадцатый век: «Да что же мы делаем?!
Да кто же после нас хозяйничать будет?»
Ребятишки невеселой гурьбой уходили на улицу и громко неторопливо отсчитывали:
— Один, два, тли…— Куда спешить-то, до мильона все равно далеко.
Вся эта ребятня была разномастная: Василек смуглый, Витька белокурый, а Зинка— рыжая. Участковый, прекрасно зная эту семью, нередко брал их за холодные ручонки, подводил к двери комнаты и вежливо повышал голос:
— Гражданка Осипова, откройте дверь!
Осипова упрямо молчала.
— Гражданка Осипова…— настойчиво повторял участковый.
— Слушай, сокол с кокардой,— отвечала Фенька.— Что ты ломишься к голой женщине? Да я еще не оделась! Ну и милиция пошла, ну и нахалы…
Смущенный беспардонностью, молодой лейтенант краснел у закрытой двери, брал под козырек и негромко отвечал:
— Извините, гражданка Осипова. Сколько прикажете ждать?
— Ребят моих спроси, они лучше тебя знают.
— Учтите,— официально и строго отчитывал участковый,— я вас предупреждаю стопятьдесят шестой раз. Это все потом пришьется к делу!
В ответ слышался легкий хохот.
— Ну вот,— осуждающе заявила Зин- к3(— мы же говорили: не пустит.— И, потирая озябшие ручонки, дрожала от холода и напевала:
Мильон, мильон… алых лоз
Из окна… из окна… видишь ты…
Услышав в коридоре голос младшей, Валентина Ивановна крикнула:
— Зинуля, иди с братиками ко мне, погрейтесь.
Стукая стылыми валенками, сопленосая ватага прошла в комнату. Они знали: бабка Валя не ходит, и поэтому все трое стояли у двери, чтобы не наследить.
— Да проходите, садитесь,— пригласила Валентина Ивановна.
— Натопчем — ответил Витька.— Кто же за нами пол будет затирать?
— Ничего, высохнет, снег же…—успокоила хозяйка.
Участковый взял под козырек и вежливо заметил:
— Извините, так я пойду!— И вышел.
Обогревшись, старший спросил:
— Бабка Валя, а почему ты все время лежишь? ,
— Больная я, парализованная.
— А кто тебя кормит?
Валентина Ивановна улыбнулась:
— Так у меня же есть взрослые дети, дядя Толя и тетя Света. Разве вы их не видели?
— Видели,— ответил Василек,— но почему они живут не с тобой и редко ходят сюда?
— Они же взрослые, живут своими семьями. А вообще-то ходят иногда…
— А кто тебе хлеб покупает? — спросил Витька.
Валентина Ивановна почувствовала, как к горлу подступает горячий ком, и через силу ответила:
— Да много ли мне надо. Булки почти на неделю хватает…
В коридоре стукнула дверь, послышались шаги. «Кажется, дочь, Света, пришла,— екнуло в груди старой женщины.— Нет. Опять не Света, прошли соседи».
— Баб, давай я тебе за хлебом схожу?— предложил Василек.
— Сходи, — обрадовалась Валентина Ивановна,— сходи, милый.— Она дотянулась рукой до коробки на окне, достала рублевку и подала старшему.— Вот, булку хлеба и бутылку молока.
Василек быстро принес покупки и протянул ей сдачу. Валентина Ивановна еле сдержала слезы благодарности:
— Спасибо, милый, а сдачу возьми себе, на конфеты. Сбегайте в магазин, купите.
Когда ребятишки ушли, она снова, в какой уж раз, прокручивала в памяти свою жизнь. Да, было, все было в жизни.
Ее Михаил ушел на фронт в 1943 году, прямо из десятого класса. Она ждала его долгих два года — дождалась. Теплым августовским днем он вернулся. И едва зашел в дом — его тут же арестовали и без права переписки отправили по этапу в Сибирь. Снова ждала, теперь уже восемь лет. Дождалась. Но пожили немного. Через семь лет Михаил умер, оставив двоих детей — Анатолия и Свету. А так как черных дней в жизни Валентины Ивановны было немало, она боялась их и готовилась к ним всю жизнь. А вдруг да снова повторится? Поэтому и работала всегда на двух должностях, после смены то техничкой подрабатывала, то шила.
Дети выросли, отделились от матери, и Валентине Ивановне стало тоскливо в огромном собственном доме. По совету детей продала его и переселилась в квартиру дочери. Прожили вместе недолго: не понравилась зятю. Вскоре тот добился ордера на комнатку в коммунальной квартире и переселил туда тещу.
Светлана, чувствуя вину перед матерью, смущенно заметила тогда:
— Извини меня, мама, но там тебе действительно будет лучше. Спокойнее. А у нас тебя внуки замучают.
Мать промолчала, а про себя подумала: «Замучают… Да может, вся моя радость в том и состоит, чтобы поближе быть к ним. А ты…» Но спорить с дочерью не стала, переехала.
А через неделю ее разбил паралич, обезножила.
Первые месяцы она была окружена заботой детей, приходили ежедневно. А потом стали реже, через день-два. И Валентина Ивановна сутками лежала одна.
Правда, за полгода жизни в этой комнате Анатолий не показывается только второй месяц. Да вряд ли сейчас и придет. Он обычно заходил после работы, обнимал мать, иногда целовал в щеку — и выполнял все ее просьбы. Последний раз пришел навеселе, сходил в магазин за хлебом, за молоком, потом встал на колени и припал к материнской груди.
— Да что ты, Толя?— поглаживая лохматую голову сына, удивилась его неожиданной сентиментальности мать.— Что с тобой?
— Мамуля, извини. Машину надумал купить, а денег нет. Ты дай мне в долг?
— В долг?— улыбнулась мать.
— В долг, но, разумеется, без отдачи, — пошутил он.
— Сколько же тебе надо?
— Всего десять тыщ…
— Сынок, ты же знаешь, у меня нет таких денег. И потом как же я без копейки, больная?
— Мам, но мы же с тобой, я, Светка…
— Я могу тебе дать только пять…
— Но она же стоит семь двести,— обиженно заявил сын.
— Ну что же, сынок, перехвати, в долг у кого, потом расплатишься. Или воздержись от прихоти.
Валентина Ивановна отдала сыну пять тысяч и больше никогда его не видела. Сейчас навещала родную мать только Света, и Валентина Ивановна была ей беско-
лечно благодарна. Дочь заходила почти •ежедневно, убиралась, стирала белье, носила продукты, готовила обед. Часто приходила в добром расположении духа, рассказывала о внуках, шутила и чмокала мать в щеку. Каждый поцелуй дочери таял в груди матери медовой радостью. И эту радость она долго помнила. «Любит, не забывает,— отмечала про себя мать.— Вот ведь дочери — они всегда вернее. У них больше заботы, беспокойства о матери. Ах, доченька, как я тебе благодарна!» Но вот странно: когда дочь ее целовала раз — тут же просила взаймы десятку, если два раза — сотню.
Мать безропотно отдавала. Да почему бы и не дать, дочь же, родная дочь.
… Последний раз Светлана пришла вечером. Сходила в магазин, убралась в комнате, рассказала о проказах внуков, а перед уходом поцеловала мать три раза в щеку и низко поклонилась. И, казалось, солнышко заглянуло в душу Валентины Ивановны. Глазами, полными слез, она посмотрела на дочь, но — странно, мать не увидела во взгляде Светы взаимности, дочь была учтиво-холодна. «Что бы это значило?— подумала старая мать.— Три поцелуя и поклон…»
Дочь помедлила и, пряча глаза, сказала:
— Мама, мы решили купить дачу. Дай, пожалуйста, в долг пять тысяч.
Мать вздрогнула всем телом, разгадав тайну трех поцелуев и поклона.
— Доченька, но у меня нет таких денег.
— Как же нет?— возмутилась Света.— Брату ты отдала пять тысяч, значит, и для меня такую же сумму оставила.
— Нет у меня такой суммы, вот последние две с половиной — все!— протянула ей сберкнижку.
— А я думала, все матери — самые справедливые люди,— листая гладкие листки сберкнижки, ворчала Света.— Да, обманула. Тольку больше любишь…
— Ну возьми, возьми все, все!— заплакала старая мать.
— Ты не плачь, если я у тебя не заберу деньги, их возьмет брат. А справедливость на свете должна быть: всем поровну!
Светлана забрала деньги и тоже исчезла, вот уже вторую неделю не появлялась в тесной комнатушке больной матери.
Бессонными длинными ночами Валентина Ивановна ворочалась, плакала, но плач ее был придавленный и тихий. Ясными днями и метельными вечерами она чутко прислушивалась к шагам. Но люди проходили дальше, не останавливаясь около ее двери.
* * *
Однажды буранными сумерками кто-то тяжелой поступью прошел по коридору и стукнул в дверь «гражданки Осиповой».
— Кто там?— спросила Фенька.
— Слышь, стерва, открой, пузырь принес,— басовито прогудел пьяный голос.
Дверь пискнула, человек зашел, щелкнул запор, и снова все стихло.
Минут через десять в коридоре кто-то завозился, загалдел, и тоненький голосок девчушки запел знакомую песенку:
Мильон, мильон… алых лоз
Из окна, из окна… видишь ты…
В дверь просунулась лохматая голова Василька:
— Баб Валь, ты спишь?
— Нет. Заходи, Василек. Что поздно?
— Да мамка на улицу выгнала, опять до мильона велела считать — а там темно и буранит.
— Заходите все!
Вошли всей ватагой. Обувь на босую ногу, пальто — распахнуты, шапки в руках.
— О господи,— сокрушалась Валентина Ивановна.— Как разбойники с большой дороги, ни одной пуговицы на пальто. Давайте хоть пришью.
— Это почему ни одной?— выкрикнул Витька.— А на штанах, не видишь?
— Ну, вижу, вижу. Да чем бы вас на- кормить-то? Ни хлеба, ни молока.
— А давай, я сбегаю,— охотно предложил Василек.— Магазин еще работает.
Бабка Валя дала ему деньги, сумку и наказала:
— Хлеба-то две булки купи, и молока побольше.— И бросила вдогонку: — Да быстрее.
После сытного ужина напились чаю и разговорились по-доброму, душевно.
— Вы-то хоть будьте людьми, — наставляла бабуся.
— Мы-то будем, — доедая белую булку, отозвался Василек,— Хоть маленькие, а все грамотные.
— Ой ли? Не болтайте,— отмахнулась хозяйка.
— А чо? Вон Зинке всего три годика, а уж до мильона умеет. Рыжая, докажи!
И Зинка охотно запела на сытый желудок:
Мильон, мильон… алых лоз…
— Это я тыщу раз слышала,— отмахнулась бабка Валя.— А другое-то что знаете?
— А как же?— встрепенулся Витька.— •Много песен знаем.
— Частушку хошь?— выпалила Зинка.
— Хочу!— впервые за последние дни улыбнулась бабка Валя.
— Тогда слушай!— Василек скомандовал, и все хором грянули:
По деревне мы идем,
Не ругайтесь, тетушки.
У кого большая морковь,
Спите без заботушки!
— Ох, варнаки! — захохотала бабка Валя. — Ну и варнаки!
Она полулежала в постели и не сводила с ребят глаз. Бабке Вале они нравились, в каждом из них видела своих внуков. «Вот Василек — сообразительный растет…— рассуждала она про себя.— А Зинка — та певунья будет, звонкоголосая». Особенно пристально она всматривалась в среднего — Витьку. Она представляла его почему- то музыкантом или артистом: темные брови, светлые волосы в крупное кольцо и внимательные карие глаза. Быть бы ему композитором… Но разве в таких условиях разовьешь талант? Погибнет: считай, на корню срежут. И это рождало такую тревогу, от которой, казалось, стыло сердце.
Через час по коридору проскрипели тяжелые шаги. Ребята чутко прислушались, потом соскочили со стульев и, схватив пальто, ринулись домой, бросив на ходу:
— Завтра придем еще…
На улице было темно. Стыли лохматые звезды, прокалывая бархатный небосвод. Лимонной долькой Назревал молодой месяц. Свербил легкий ветерок, чеканя морозную ночь.
Бабка Валя смотрела в окно и думала о былом, о своих взрослых детях. «Господи, где я промахнулась в воспитании? Где?! Все время отдавала работе, а про детей забывала… Вот где моя главная вина! Эгоистами выросли, проглядела… Куда мы идем? И кем станут наши внуки?. Вот эти самые васильки, зинки, витьки? Сумеем ли мы сделать их настоящими людьми? Сумеем ли?»

1988г.