Михаил Федотов

Четвертый сын

В армию мать провожает четвертого сына,
Руку его все не может никак отпустить.
Смотрит в глаза и трепещет, как будто осина,
Слезы разлуки улыбкой пытается скрыть.

Так же когда-то и мужа на фронт провожала.
“Жди,— он сказал,— и вернусь я с победой домой…”
Много ночей она слезы тайком проливала.
Он возвратился — израненный весь, но живой.

Проводы те вспоминаются снова и снова.
Кажется, все это было недавно, вчера.
Ну а сегодня, как копия бати родного,
Сын улыбается и заявляет: “Пора…”

Сердце опять переполнено песней разлуки.
С этой мелодией парни уходят служить.

Сколько в тех звуках печали, надежды и муки!
Сколько в них веры — во веки веков не избыть.

Как разудало сегодня гармошка играет!
Односельчане выписывают кренделя.
Ветер и роща весенняя им подпевают.
Солнце танцует, и кружится в пляске земля.

Сын горячится, как будто отлетная птица.
“Жди, — говорит он,— не надо печалиться, мать…”
Ну, а она его держит, не хочет проститься,
Все “до свидания” сыну не может сказать.

В армию мать провожает четвертого сына.
Ветер ей волосы путает, щеки ей жжет,
Будто бы вновь проверяет осталась ли сила…
Сын не уехал еще, а она уже ждет.

2

В небесах
Серебристых пушинок полет.
Снег идет,
Будто сотня черемух цветет.

Мама воду несет…
Коромысло
Усталые плечи гнетет
И скрипит,
Словно грустную песню поет.
Мама воду несет…

Даже если хрустит
Под обувкою лед,
На дорогу ни капли она
Не пролет.

Мама воду несет…

На крылечко поднимется,
В избу войдет,
Ведра на пол поставит
И тихо вздохнет,
И на лавке у печки
Долго-долго сидит,
И в окошко морозное
Молча глядит.

Был я мал
И не ведал,
Что мама больна.

Просто думал,
Что так отдыхает она.

3

А помнишь ли, мама? Под шелест метели
С тобою мы рядышком дома сидели.

И разные-разные песни певали,
Покуда бураны в трубе завывали.

Я знал и другое: в ночи беспросветной
Был слышен твой плач о судьбе нашей
бедной.

Когда об отце ты моем вспоминала,
Недетская боль мое сердце сжимала.

Не надо оплакивать, мама, ушедших,
В ином измерении что-то нашедших.

Давай-ка в отцовской избушке нетесной
Разгоним печали веселою песней.

От горестных дум про небесное царство
Излечит нас песня — святое лекарство.

4

Когда соседки пожилые к нам
Приходят в гости, я беру гармошку,
Сажусь поближе к светлому окошку,
И — слезы подступают к их глазам.

Хлопочет мама у горячей печки
И напевает свой любимый крезь*.
А гости дружно хвалят перепе*чи.
Ну, чем не праздник? Все. Что надо — есть.

И чай горячий, и гармонь, и песня.
И гости хвалят сына: «Молодец!
А как играет. Как поёт чудесно!
А как похож —ну, вылитый отец…»

Когда моя гармошка заиграет,
Отец как будто снова с нами здесь…
И мама, молодея, вспоминает,
Как он певал её любимый крезь.

Крезь* — здесь: напев, мелодия.

Исчезнувшая деревня

Красивые люди здесь жили когда-то.
А нынче — иная эпоха.
Прогнившие избы глядят виновато
На заросли чертополоха.

И улица бывшая, будто печалясь,
Кугой заросла да пыреем.
Столбы от ворот заскрипели, качаясь:
“Стареем, ребята, стареем…”

Когда-то на них купол неба держался.
А нынче здесь дикое поле.
На память о бывшей деревне остался
Лишь сгусток отчаянной боли.

Как будто нелепое землетрясенье
Разрушило все беспощадно.
Один, словно память о вечном спасенье,
Живет здесь старик безлошадный.

Вздыхая, он молвит прохожим случайным —
Охотникам и рыболовам:

— Не хочешь построиться рядом, начальник?
Помочь могу срубом еловым…

«Всё небо заполнено хлопьями снежными…»

Все небо заполнено хлопьями снежными —
Сумбур в нем, как в мыслях веселых людей.
Сегодня погода пока еще нежная,
И нет еще ветра в долине моей.

Поэтому нынче так тихо, наверное.
Кусты в белых шубах безмолвно стоят.
Притихли рябины в лесу неуверенно.
И гроздья их ягод уже не горят.

А снег укрывает и пашню промокшую,
И голые спины раздетых берез,
Стога на лугу, и дорогу продрогшую,
И всех, кто навеки ушел на погост.

Как пух лебединый, снежинки задорные
На землю летят из густых облаков.
И только местами, как замыслы черные,
Темнеют кострища былых пикников.

Вольная песня

О древняя, вольная песнь бесермянина!
Сосновой живицей изба затекла,
как будто воспоминаньями ранена…
Когда-то она молодою была.
Но годы прошли — оказалась без голоса:
не дышит, не держит тепла, не поет.
На бревнах коричневых белые полосы —
смола, будто слезы, по стенам ползет.
И в каждую трещинку, словно в артерию,
незримо войдя, этот старый мотив
и счастья, и горя длиннющую серию
опять начинает, судьбу повторив.
Поет бесермянин протяжно, раздумчиво,
а рядышком с дедушкой внучек сидит.
И время, что их разделяло и мучило,
сегодня их песнею соединит.
И снова — то горем, то счастьем огранена,
из прошлых — в грядущие дни и века

летит она — вольная песнь бесермянина,
и — вечные — в небе плывут облака.

«Цветы раскинулись ковром…»

Цветы раскинулись ковром.
Блестит на лепестках роса.
Идем по лугу впятером,
В руках у каждого — коса.

Идем по луговой волне.
Роса босые ноги жжет.
Звенит коса. А по спине
Бежит ручьем горячий пот.

Рубашку выжмешь — и опять
Работа дружная кипит.
Один, два, три, четыре, пять —
Трава под косами шипит.

Работушки — невпроворот.
Но это не пугает нас.
Мать у костра на стане ждет,
Обедать позовет сейчас.

«Кому куда…»

Кому куда,
а мне — пахать землицу,
чтоб не сказали: “Сын-то не в отца…”

Пусть говорят, что можно мной гордиться, соседки,
собираясь у крыльца.

Кому куда,
а мне — поближе к людям,
которые бесхитростно живут,
с которыми и сердце не застудим,
и не забудем, что такое труд.

Кому куда,
а мне — в свою деревню,
где нет
ни господина, ни раба,
где кажется все первобытным, древним…
Но там —
и начинается судьба!

«Внезапный снег завьюжил улицу…»

Внезапный снег завьюжил улицу.
Укрыта саваном земля.
В угрюмом небе тучи хмурятся,
Как будто черные поля.

Еще вчера лукошко целое
Собрал черемухи в лесу.
А нынче покрывало белое
Накрыло, летнюю красу.

Бывает, сердце разрывается
От счастья, что оно — живет.
Бывает, счастье разбивается
О сердце, твердое, как лед.

Мы все равны под вечным небом
В неумолимом беге дней.
Рожь, побывавшая под снегом,
Добрее станет и сильней.

И все же эта вьюга летняя
Нежданная
Меня томит.
Как перед битвою последнею,
Заснеженная рожь стоит.

«Серпом косила мама рожь…»

Серпом косила мама рожь.
Стерня колола руки.
Спина болела — не согнешь,
Не разогнешь от муки.
На белый холст у полосы Она меня сажала.
Трава, сырая от росы,
Мое лицо ласкала.
А мама жнет, и жнет, и жнет
В бескрайнем этом поле,
Чуть слышно песенку поет
О золотом раздолье:
“Ой, рожь ты желтая моя!
Ой, нива золотая…
Скорее, руки, жните рожь,
Усталости не зная.
Мы свяжем урожай в снопы,
Ни стебелька не бросим
И, низко солнцу поклонясь,
Рожь высушить попросим.
Потом отвесим мы поклон
Вам, облака седые.
Лишь только б дождь не намочил
Колосья налитые.
Пусть не засушит хлеб жара
И стужа не застудит.

Пусть будет полным наш амбар
И стол наш хлебным будет…”
Вздыхает мама: “Ой-ой-ой…”
Себя превозмогает.
И жаворонок надо мной
На небе замолкает.

И я на полевой меже
Молчу, томясь от солнца.

Как жаль, что никогда уже
То время не вернется…

«Мама в будни, бывало, оденется…»

Мама в будни, бывало, оденется
В бесермянский старинный наряд.
И походка ее переменится —
На ногах лапоточки скрипят.

Вновь безоблачно небушко чистое.
Улыбается радостно мать.
А в глазах ее — солнце лучистое.
А что в сердце — попробуй узнать.

Для веселья достаточно повода:
За звенящие ведра возьмись,
С коромыслом узорчатым по воду
По деревне притихшей пройдись.

Пусть завидуют маме молодушки,
У парней замирает душа:
— До чего хороша! Как лебедушка!
Боже мой, до чего хороша!

Плавно ворот колодезный вертится.
Жизнь, как прежде, ровна и легка.
В возвращение юности верится.
Но — ослабнет внезапно рука —

Вновь бадейка о бревна колотится
И уходит стремительно вниз…
Это крутится ворот колодезный?
Или катится мамина жизнь?

На лугу

Казалось, не кончится эта пора…
Отавою хрупают кони.
Ночное… С друзьями сижу у костра,
держу кнутовище в ладони.

Я это забыть никогда не смогу:
мерцают на небе Стожары,
и кони вздыхают на темном лугу,
как будто влюбленные пары.

Как прежде, на родине милой в ночи,
наверно, костры полыхают,
в овраге струят свои воды ключи,
друзья обо мне вспоминают,

не зная, что нету на свете разлук,
что в сердце навек остаются
и звездное небо, и кони, и луг,
и все, кого ждут не дождутся.

Ворота

Поставил новые ворота,
Покрыл их тесом. Красота!
“Ну, что ж, добротная работа,—
Твердят друзья,— вот это да!”

Соседи поздравляют дружно.
Зеваки, руки разводя,
Бубнят: “Кому все это нужно —
Ворота прятать от дождя?”

Кто с хитрецой, кто восхищенно
Все труд оценивают мой.
Стоят ворота чуть смущенно,
Как бы невеста под фатой.

Я распахнул ворота настежь,
Зову друзей на пироги.
Как мало надо нам для счастья…
Устроим праздник, земляки!

«Сегодня увидел прекрасную сказку…»

Менсадыку Гарипову

Сегодня увидел прекрасную сказку.
В ее красно-белых цветах
Купался, как в море, и чувствовал ласку,
И нежность, и трепетный страх.

Она улетела, подобно пушинке
Доверившись легкой судьбе.
О, как я завидовал чистой росинке,
Хранящей ту сказку в себе!

О, как та росинка волшебно сверкала!
Пылал иван-чай, как пожар.
И в зарослях донника славно жужжала
Пчела, собирая нектар.

И радуга, словно бы юная дева,
На синее небо взошла,
Росинки на солнечный лучик надела,
Венок из ромашек сплела.

Весь мир заискрился. И радость сияла,
Как будто бы в сказочном сне.
И радуга солнечный луг обнимала.
И песня рождалась во мне…

Пельмени

Четверг сегодня — выходной.
Колотит ветер в сени.
С утра
С любимою женой
Мы стряпаем пельмени.

Сынишка рядом в люльке спит,
Обняв котенка-друга.
В трубе, как домовой,
Свистит,
Гудит и воет
Вьюга.

Умаялся —
И на бочок
Наш хлопотун беспечный,
Сопит в две дырки, как сверчок,
В углу за теплой печкой.

Наш весельчак —
Он и во сне Улыбкою искрится.
Там, в сладкой сказочной стране
Ему, наверно, снится,
Как воет вьюга за стеной,
Бредут по стеклам тени…

С утра с любимою женой
Мы стряпаем пельмени.

«Греховен мир, и холоден, и зол…»

Греховен мир. И холоден. И зол.
И я, сбежав от подлости надменной,
последний уголок себе нашел
в деревне, как в пустыне сокровенной.

Здесь, под портретом, что в углу висит,
в бутылке ветка ивы расцветает.
Здесь вековая тишина стоит
и говорить с отцом мне не мешает.

Здесь можно обойтись без лишних слов,
здесь всё меня так бескорыстно любит,
что, избавляя от земных грехов,
легко небесной молнией погубит.

Герд

Так о чем же он думал
В последний свой час,
Когда сердце готовилось пулю сглотнуть?
Он, наверное, понял,
С чего началась
Эта злоба свинца, что летел ему в грудь.
Он, быть может, постиг —
Кто, за что и зачем
Превратил его жизнь в узел вечных проблем.
Захотелось Иуде в глаза посмотреть.
Захотелось спросить, прежде чем умереть:
“Как живешь, бывший друг, в гнусной роли своей?
На кого заготовил ты новый донос?”
…Но остался на острове гневный вопрос.
И с родной стороны никаких нет вестей.
Только пуля, летящая через года…
Только пуля, несущая гибель и тьму…
Что
Последней опорой служило ему?
Может, вера,
Что узел его — никогда
Не удастся уже развязать никому…

«Приснилось мне…»

Владимиру Романову

Приснилось мне:
Ты приходил
Ко мне под вечер в гости.
Спросил я:
— Где ты, друг мой, был?

— На собственном погосте!

Я вспомнил (Господи, прости!),
Как тяжело мне было
В последний путь
Твой гроб нести,
Как глубока могила..
.
— Володя,
Как ты не сумел
От смерти отвертеться?

А ты в ответ:
—Настал предел,
Перегорело сердце…

Потом добавил,
Глядя в даль:
— Судьба — она такая.

Кому — печаль,
Кому — медаль,
Кому — светить, сгорая.

Еще
Спросил я напрямик:
— Ужели мир тот тесен?

Ответил ты:
— Нет, он велик.
Но скучно в нем без песен.
И не с кем выпить там, дружок.
Для них вино — отрава.
Давай еще на посошок?

И подмигнул лукаво.
Слезу смахнул
И был таков…
Лишь
С неизбывной силой
Сиял огонь твоих стихов
Над горестной могилой.

«Под вечер мелом побелил я печь…»

Под вечер мелом побелил я печь,
разжег огонь озябшими руками
и долго слушал пламенную речь,
рожденную сосновыми дровами.

Я вновь и вновь поленья в печь бросал,
запечные выслушивая вести.
Мел быстро высох и внезапно стал
похож на платье и фату невесты.

А в полночь у соседа на цепи
завыла надоедливая псина.
Уснуть бы. Но попробуй тут поспи.
Раз воет — значит есть на то причина.

Мне душу растревожил этот вой.
Собачий плач — печальная примета.
Ты мне беду пророчишь, пес чужой?
Или всего лишь только песня это?

А, может быть, ты молишься теперь,
собачьего упрашивая бога,
чтобы хозяин твой не пил так много
и плеткой не хлестал тебя, как зверь?

«Зовёт меня забытая дорога…»

Зовет меня забытая дорога…
Оставлю дом и службу, что постыла…
Растет в душе недобрая тревога.
А голова распухла и остыла.

О мой Инма*р, избавь меня от муки
жить в заточенье затхлом, бессердечном.
Не дай мне наложить однажды руки
на главную строку мою — о вечном.

О том, что я искал, осознавая:
беспутного поэта — не бывает.
В тумане предрассветном пропадая,
пойму: тоска по дому — убивает.

Избавлюсь я от самозаточенья,
когда петух зальется голосистый.
Как всплеск от лодки на речном теченье,
мой след растает на траве росистой.

Прощай навек, тюрьма. Я — улетаю.
Дыши, душа, мгновением счастливым.
Я опьянюсь свободой и — растаю,
как облако, что стало летним ливнем.